ugryumova

Далеко, в недоступном высокогорном озере обитает кровожадное чудовище. Немало трудностей придется преодолеть ученым, чтобы встретиться с ним…
             Аннотация к фильму

«Это не шляпа», - обиженно говорил летчик Маленькому Принцу. - «Это удав, который проглотил слона». И рисовал удава изнутри, чтобы было понятнее.

В отличие от многострадальной рептилии сенсационная фотография лох-несского чудовища, появившаяся в прессе в ноябре 1933 года, предлагалась в единственном экземпляре. Силуэт на размытом снимке гораздо больше напоминал хобот слона, погрузившегося в воду с головой (каковым слоном, кстати, и объясняют появление данной фотографии злостные скептики), или вытянутую лебединую шею,  но никак не легендарного монстра. Однако картинки «изнутри» в природе не было, и публике пришлось принимать или не принимать на веру факт его существования.

Не то любопытно, что первыми радостно откликнулись местные жители, моментально вспомнившие, как близко были знакомы с Несси посредством святого Колумба и его учеников еще с 565 года нашей эры. Их-то как раз легко заподозрить в корыстолюбии, любостяжании и стремлении вырваться из финансового коллапса путем продажи доверчивым туристам дрянных сувенирных тарелок, пуховых монстриков и бутылок спиртного с этикетками «Кратчайший путь увидеть лох-несское чудовище».

Но что - как оленей на источники вод - манит в дорогу последних? Что заставляет их стремиться на край британского света, стаптывая по три пары башмаков с «дышащими» подошвами, глодая черствую корочку фаст-фуда и пренебрегая опасностью столкновения с высоким искусством шотландских волынщиков?  Что гонит их сухим осенним листком к неприветливому водоему, в котором – по слухам – давно и регулярно гибнут люди, сумевшие отыскать Несси, и что заставляет плескаться в холодных волнах в ожидании личной встречи? Вот недавно один англичанин с благотворительными целями прошелся по дну озера в водолазном костюме. Другой провел безвылазно несколько дней в батискафе, теперь охотно делится впечатлениями: он то ли видел монстра - но не он; то ли все-таки он, но все-таки не видел.

Видел, не видел, какая разница? Все равно монстр в озере есть, потому что немыслимо и противоестественно, чтобы его там не было. Как немыслимо вообразить себе планету без снежных людей разных национальностей – бигфутов, йетти и сасквочей; без драконов и озерных чудовищ, динозавров, кракенов, морских змеев и спрутов, нежащихся в гамма-лучах ядерных отходов и питающихся исключительно консервами атомных подводных лодок. Пуста и тосклива наша жизнь без пауков размером с «Хаммер» и исполинских обезьян, неравнодушных к блондинкам. «А где факты? Факты где?» - зудят, скачут  и вьются мелким бесом отдельные недоверчивые граждане. Человечество нуждается в монстрах и чахнет без чудовищ - это единственный неопровержимый факт.

Известный философ Алексей Федорович Лосев говорил, что в мире мифа все известно и объяснено. А мы как раз живем в мире, где все давно понятно, объяснено и решено за нас – догадливыми родственниками, умными машинами и неразумными правительствами. Мы по самую макушку – как слон, ныряющий в Лох-Нессе – загружены мифами о долге перед родным государством, о социальном и финансовом успехе, семейных отношениях, родительских обязательствах, трудностях местных властей с горячим водоснабжением; да так загружены, что нам некогда вздохнуть и оглянуться по сторонам. В этой бесконечной гонке за «фата морганой» мы столь бездарно тратим единственную доступную нам в ощущениях жизнь, что чудом нынче является реальность – ни на что не влияющая, ни от чего не зависящая: мягкие хлопья снега, мерцающие звезды, золотые осенние деревья, подсвеченные закатным солнцем облака; серая гладь озера, хранящего древние тайны. Мы как никогда нуждаемся в том, чтобы в мире остались неразгаданные тайны.

Многочисленные научные коллективы, существующие на деньги налогоплательщиков, радостно рапортуют, что вгрызлись в недра атомного ядра, расчленили очередную мумию  и разобрались в хитросплетении хромосом дремлюги обыкновенной, ожидая взрыва общественного ликования. Но если уж верить в то, чего не можешь увидеть, то лучше верить в чудеса, чем в бактерии. Не найденный, не пойманный, не препарированный и не разгаданный современной наукой монстр, существующий автономно и совершенно независимо от того, кого изберут в правительство на следующих выборах – вигов или демократов, республиканцев или гибеллинов, или, страшно сказать, серо-буро-малиновых в крапинку – олицетворяет надежду на то, что где-то действительно есть другая, настоящая, жизнь. Что она есть здесь и сейчас, а не в мифическом послесмертии, в этом времени и пространстве, на нашей собственной планете, и в принципе возможно попытаться ее прожить. Именно эта надежда и заставляет тысячи людей ежегодно сниматься с насиженных мест и с горьким упорством перелетных гусей отправляться на поиски Огопого, Мокеле-Мбембо или, на худой конец, популярной Несси, обитающей в благоустроенном озере, северный берег которого специально оборудован для удобства наблюдения за ней.

Та же надежда заставляет миллионы других землян с неописуемым восторгом обменивать свои кровно заработанные тугрики и драхмы на движущиеся картинки, являющие им монстра во всей его мощи и великолепии. Сидя в уютном кресле кинозала или развалясь перед экраном собственного телевизора мы с замиранием сердца наблюдаем за сложными перипетиями чудовищной жизни и сочувствуем экранной твари: оплакиваем Кинг Конга, развалившего добрую половину Нью-Йорка, переживаем за Годзиллу, запутавшегося в электропроводах, болеем за дракона – не за рыцаря-драконоубийцу. И какая надежда останется нам, если Красавица предпочтет Чудовищу прекрасного Принца?

Вероятно, монстр так любезен нам тем, что может за себя  постоять. Ему не нужно покупать – по Жванецкому – «танк на средства артиста», чтобы обратить внимание власть имущих и сильных мира сего на свои проблемы. Он заставляет каждого определиться по отношению к себе, считаться с собой - и ни один мэр не отвернется равнодушно от Кинг Конга, лишенного собственного жилища.

Вполне вероятно, это происходит еще и потому, что каждый homo sapiens от рождения является носителем великого тайного знания: нет в мире чудовища, опаснее человека.

Созданные по образу и подобию величайшего из мечтателей, мы настойчиво стремимся отличаться от оригинала, и только безумные мечты и вера в несбыточное не позволяют нам окончательно разорвать связь с первоисточником. Отсюда наша протянутая сквозь всю судьбу – от рождения до смерти – двойственность. Отсюда способность спасаться в мире грез от невыносимой действительности. Кто сказал, что действительность и реальность – это одно и то же? Отнюдь.

Из изученного вдоль и поперек серого мира, сотрясаемого конвульсиями глобализации и энергетических кризисов, мы рвемся в реальность, в которой обитают удивительные чудовища и загадочные твари, ибо только в этой реальности мы сами по-настоящему счастливы. Границы этого волшебного и необъясненного мира раздвинуты дальше, чем мы способны вообразить; там возможно все, кроме одного – там нельзя утонуть в грязном, сером булькающем болоте похожих друг на друга будней, забитых бессмысленным марафоном, цель которого – тлен, а итог которого – смерть.

Всякий нормальный человек непременно желает нести ответственность за собственную судьбу и как-то  на нее влиять. Но, согласитесь, совершенно невозможно всерьез сражаться с телевизором и побеждать министра Имярек, который «на голубом глазу» вещает про неурожай, саботаж, популизм и непрофессионализм предшественников. Не может приговоренное Аристотелем общественное животное, не нарушая божьих и людских законов, выстроить собственную отдельную судьбу среди «объективных трудностей», накопленных проблем и дефицита бюджета. А между тем всякий человек, не взирая на горестную участь Берлиоза - не композитора – и сорванное заседание Массолита, мечтает сам управлять и распоряжаться собственной жизнью – и ныне, и присно, и вовеки веков. И потому высшее счастье – когда есть ты, и есть твой дракон, а в ладони – шершавая рукоять меча. И только от тебя зависит, наступит ли завтра.

Когда следующий Алекс Кэмпбелл опубликует в следующем «Курьере» следующий размытый снимок, на котором что-то похожее на хобот слона будет торчать из чего-то, похожего на воду – дружный хор ожидающих пришествия нового монстра грянет: «Осанна!».

Ибо можно вообразить себе рыцаря без принцессы, без коня и даже без меча. Но рыцарь без дракона бессмыслен.

ТЕКСТ 2008 ГОДА






 

Статуя Сирано де Бержерака. Бержерак. Франция

Есть факты, которые заставляют мысль моментально срабатывать в забавном и популярном жанре убийственной детской логики, - как телефонист под огнем противника протягивая связь между двумя не теми пунктами. Наблюдатели возмущены, но связь, между тем, отлично работает. Так, прочитаешь в какой-нибудь энциклопедии, что такого-то мартобря день рождения д’Артаньяна, Шарля дю Баса, и встрепенешься: все правда! Был, был день рождения отчаянного гасконца (вот и солидное издание подтверждает), а, значит, было и все остальное – Атос, Портос и Арамис, миледи и подвески, и Констанция – куда ж без нее. И представляются совершенно неуместными заявления всяких высоколобых зануд о том, что одно совершенно необязательно вытекает из другого. А точнее – вообще не вытекает. Они никогда не добьются от телефониста прямой с нами связи: ибо подлинная история такова, каковой ее помнят и рассказывают. Перефразируя Гегеля, «если факты противоречат высокому вымыслу, тем хуже для фактов».

Вот факт: 5 марта - день рождения Савиньена де Сирано де Бержерака. И мы, разумеется, тут же вспоминаем не автора «Осмеянного педанта», «Смерти Агриппины», «Государств и империй Луны» и «Комической истории государств и империй Солнца», а отважного дуэлянта Сирано – обладателя самого большого носа и самого большого сердца, трагического героя комедии Эдмона Ростана, и ничего с этим не поделаешь. Казалось бы, данная статья и призвана развеять миф, разнести во времени и пространстве правду и вымысел об этом человеке, но автору подобная работа представляется и бессмысленной, и противоестественной. Сирано, лишенный горькой и великой своей любви и возвышенной смерти, не взволнует ничьих сердец, а, значит, снова обречен на забытье. И потому вернее всего будет в равной степени отдать должное и фактам, и прекрасному вымыслу.

У настоящего Сирано де Бержерака, родившегося в Париже в семье небогатого дворянина, жизнь сложилась почти так же, как у его литературного двойника. Ключевое слово тут «почти». Он не был гасконцем, однако же действительно поступил в гасконскую гвардейскую роту Карбона де Кастель-Жалу. Моментально прославился среди сослуживцев как незаурядный фехтовальщик, отважный воин и отчаянный дуэлянт. Он воевал при Муазоне, где «мушкетный выстрел пронзил ему грудь»; при Аррасе получил удар саблей в горло. Тогда ему был двадцать один год. А в двадцать два он уже вышел в отставку и поселился в Париже; писал стихи, пьесы, прозу. Умер в тридцать шесть от болезни весьма неромантического свойства. И почти на двести лет был забыт всеми, пока его в отличной компании с Франсуа Рабле, не вытащил на свет божий знаменитый французский библиофил Шарль Нодье. Нодье по достоинству оценил подлинное величие двух безвестных авторов и, как принято писать в литературоведческих статьях – и мы не станем нарушать традиции, заново открыл их читающей публике. Но публика восприняла Рабле и де Бержерака по-разному. У первого оценила литературный слог; второй поразил ее воображение максимальным приближением к идеалу. Воин-поэт - что может быть поразительнее, чем эта гремучая смесь несочетаемых качеств. Для триумфа и бессмертия ему не хватало  романтической любви и необычной смерти. Смерть превращает жизнь в судьбу, - сказал Моруа, но публика и сама это всегда безошибочно чувствовала.

Ростан присочинил немногое, но главное: уродство, парадоксально неразделенную – то есть разделенную, но не с тем, с кем надо было, - любовь; гасконское происхождение и смерть от руки мстительных иезуитов. Этот Сирано стяжал великую славу: о нем слышали не только дипломированные книжные черви, но и многие из тех, кто относится к славной когорте «спасибо, у меня уже есть одна книга». Любопытно, что и тут мистическую роль сыграл – нос. Любопытно, но, как выяснилось, вовсе не странно.

Китайцы считали нос первой частью тела, развивающейся у плода в утробе матери, - сообщает книга о китайской каллиграфии. В связи с этим они полагали, что нос определяет не только внешность человека, но и его личность. Знал ли об этом Ростан или интуитивно прозревал давнюю мудрость Побнебесной, но свой персонаж он наградил личностью весьма выдающейся. Разумеется, тут взволнуются и зашевелятся все родственники, близкие знакомые и самозабвенные последователи Фрейда, но им нужно просто уступить отдельную трибунку на другой площади где-нибудь в другом городе – и пускай упоенно вещают с нее, не исключено, что тоже истину.

Этот выдающийся нос, вошедший в поговорку так же, как мельницы Дон Кихота или рыжий конь-доходяга, на котором приехал покорять блистательный Париж еще один гасконец, обеспечил Сирано безошибочное узнавание и определил всю его судьбу. Когда бы не это великолепное уродство, отважный и остроумный гвардеец быстро покорил бы сердце своей восхитительной кузины Роксаны – и что? Они нарожали бы детей и жили бы долго и счастливо, - ни дать ни взять Пьер Безухов и Наташа Ростова, с восторгом утопающие в грязных пеленках. Ужасный конец, а вовсе не счастливый, над ним не обольется слезами поверивший в реальность выдуманного мира читатель. Не зря никто, кроме въедливых специалистов по Толстому, и не вспомнит, чем именно там все закончилось. Ибо по-настоящему закончилось существенно раньше – со смертью Болконского.
Вся любовь Сирано, шептавшего слова любви, подсказывая их удачливому сопернику, уложена в одной его фразе – «я – только тень для вас, вы для меня – лишь свет».

То же самое произошло и со смертью, которую выбрал автор для своего безупречного героя. Он настолько верно угадал ее вымышленную причину, что она постепенно вытеснила настоящую даже в умах литературоведов. И если в предисловии к одному из изданий Ростана мы читаем, что подлинный Сирано погиб в результате несчастного случая (радостно машут в поддержку этой фразы сторонники Фрейда со своей удаленной трибунки), то уже в комментариях к пьесе в этом же издании нам сообщают, что на него свалилась тяжелая балка, от какового удара он так и не оправился. А вполне академическое издание важно уточняет, что ставший прообразом Сирано де Бержерака французский поэт и философ был убит по наущению злобных иезуитов. Вот чудесная иллюстрация к тому, о чем мы говорили выше – история такова, какой ее помнят и передают из уст в уста.
В мире, где необъятное количество информации заставляет среднестатистического гражданина все чаще обращаться не к аутентичным произведениям, а к метатекстам – критическим статьям, хрестоматиям, литературным эссе – легенда подменяет собой реальность, вымысел входит в нашу жизнь на равных правах с фактом, а порой власть его сильнее и крепче. Но кто из нас, радующихся тому, что нашел в энциклопедии день рождения д’Артаньяна или Сирано этому огорчится? Да и сам прототип великого возлюбленного не пожелал ли бы себе участи де Бержерака, чья история уместилась в пяти действиях без пролога и эпилога?

Он любил ее, а она влюбилась другого. Он вложил в уста удачливого соперника свои слова, и заставил ее полюбить по-настоящему. Прошло долгих пятнадцать лет, и только в день его смерти она узнала, что все эти годы ее любовь была адресована не тому, кому предназначалась. Как у Набокова в «Себастьяне Найте» - «Это письмо было начато неделю назад и до слова «жизнь» предназначалось совсем другому человеку…».

Каким-то образом в текст о Сирано стекаются малыми ручейками в большой поток тексты, к нему не относящиеся. А потому завершать историю бессмертного бретера следует логично – рассказом о д’Артаньяне, который в любом случае имеет право на присутствие в этой статье, поскольку лично присутствует в тексте пьесы; к тому же, они с Сирано наверняка ходили по одним и тем же улицам, пили одно вино и смотрели на те же звезды.

Д’Артаньян появляется в пьесе мимолетно; случайный зритель Бургундского отеля, восхищенный дерзким поступком Сирано, он произносит всего пару фраз. Но поскольку почти все мы читаем пьесу после того, как до дыр зачитали «Трех мушкетеров», одно только явление знаменитого гасконца узаконивает Сирано в мире, созданном игрой фактов и вымыслов, теней и света. Одна фраза – и де Бержерак становится своим в обжитом нами Париже, исхоженном вдоль и поперек от улицы Старой Голубятни до Лувра и кабачка «Еловая шишка». Он принят в веселую и блестящую компанию мушкетеров. И вот уже он настолько реален, что Горький пишет Чехову: «Вот как надо жить – как Сирано». 

Роза Сирано де Бержерак

Следует мне, наконец, завести рубрику «Странные книги». И сразу спешу объясниться, что я подразумеваю под словом «странные». Странные  значит  – другие.
Нет, они не великие. Но они подчас важнее великих, особенно – в совокупности.
Великие книги объясняют мир, а странные его создают: насыщают цветом, вкусом, словами, историями, порой незначительными, о людях, порой неизвестных, и событиях, порой неважных. И тем самым дают пищу для того, что однажды станет нашими воспоминаниями.
Технически наша жизнь и есть сплошное воспоминание, совокупность опыта и впечатлений — кроме того единственного краткого мгновения, в котором мы сейчас обитаем, и которое, по мере того, как я пишу, а вы читаете, тоже становится воспоминанием.
Вкладывайте жизнь в воспоминания — это единственное, чего у вас никто не сможет отнять.
Нежно люблю странные книги. Их авторы позволяют себе игнорировать глобальные проблемы, ловко уклоняться от вечных тем – и понемногу создают вечность. Это они терпеливо веками держат мироздание, восстанавливают справедливость, отдают должное всему, что видят вокруг, не смея делить мир на важное и неважное. Как журнал «Чепхестен», который выходит в Швеции с 1941 года и описывает любые предметы и коллекции, которые когда-либо кому-либо пришло в голову собирать — от пуговиц тех же и штопоров до наклеек и пластиковых пакетов, от понятных всем фарфоровых статуэток, монет , живописи, автографов и наперстков до никому не понятных обложек от чешских лезвий и колючей проволоки.
Странные книги, как и странные коллекции, единственное, что по–настоящему сохраняет мир, не обобщая, не сводя частности к непохожему на них целому, а таким, какой он, мир, есть на самом деле.
Это такая квинтэссенция справедливости – как пробник великого парфюма: флакончик крохотный, но аромат бесподобный, и запоминается навсегда.

Я с радостью и трепетом представляю вам книгу - воплощение проекта Как создавать воспоминания, в которой рассказываю о Киеве и киевлянах, истории моей семьи, а также истории многих известных людей и людей, которые должны были стать известными, но не стали из-за прихотей истории и времени. Эта книга написана в специальном жанре - смесь литературных эссе, комментариев и исторических и краеведческих заметок и очерков. Книга проиллюстрирована уникальными фотографиями из семейного архива, старинными открытками, а также фотографиями известных киевских фотографов (Издательство Скай Хорс, 2021 год)

Начнем издалека, как тактический бомбер – с захода на дальние позиции, ибо иначе вдумчивому читателю придется нелегко. А читать все равно нужно: вдруг вы решите провести отпуск в солнечной Греции, с небольшой экскурсией на Крит и посещением развалин тамошнего царского дворца, в котором, кстати, был построен первый в истории человечества сливной туалет (!). Так вот там все это и произошло.

История древних греков невероятно увлекательна и захватывающе интересна, но все-таки немного похожа на ночной кошмар генетика. Дело в том, что во времена, о которых пойдет наш рассказ, и которые сами греки считали четвертым веком – веком полубогов и героев - почти все население Греции находилось в родстве друг с другом и своими небожителями. Бессмертные олимпийцы, переженившись на собственных братьях, сестрах и племянниках с племянницами, очень быстро сообразили, что эти семьи созданы до скончания времен, и потому загрустили.  А кому улыбается общаться с тещей несколько тысяч лет подряд? Вероятно, по этой причине греческие боги питали тайную слабость к прекрасным, кротким и таким недолговечным земным женщинам. Они  охотно женились на них и еще охотнее – не женились, а просто навещали время от времени. И очень гордились, когда в результате подобного общения рождались крепкие и здоровые дети.

Надо отдать должное олимпийцам: при всем своем легкомыслии они любили детей, иногда даже знали, как их зовут, и – хоть и не принимали участия в воспитании – но обязательно участвовали в их судьбе. Правда, не всегда  удачно.

Итак, однажды царь богов Зевс, в очередной раз поссорившись со своей благоверной, отправился на общеукрепляющую прогулку в окрестности Финикии, и там встретил прекрасную царевну Европу, в которую тут же, не отходя от кассы, без памяти влюбился. Это нас не удивляет – такое случается сплошь и рядом. Удивительно другое: Зевс обратился в белого быка (как обращался уже лебедем и золотым дождем, соблазняя разных девиц) и покорил сердце красавицы. Вероятно, все древнегреческие девы были по призванию метеорологами и биологами, просто им не давали развернуться как следует. Иначе чем объяснить такое единодушное пристрастие к дождям и животным, а не нормальным атлетически сложенным мужчинам? Словом, все произошло по обоюдному согласию, и бог увез очередную невесту через море на остров Крит, где она в свое время благополучно родила ему троих сыновей – Миноса, Сарпедона и Радаманта. Все они сделали блестящую юридическую карьеру (сыновья Зевса и по сей день занимают руководящие посты в верховном суде подземного мира мертвых) и вошли в историю строевым шагом, но нас интересует только один из них, Минос, ставший при жизни царем Крита. Это его именем названа одна из величайших древних цивилизаций в истории человечества – минойская, которую многие американские исследователи упорно именуют микенской. Его именем окрестили и существо, ставшее главным действующим лицом нашего повествования – минотавра, что в переводе с греческого означает «бык Миноса».

Правда, к минотавру Минос имеет такое же косвенное отношение, как и крито-микенской культуре: не он их создал, он при этом только присутствовал.

Дело в том, что жена его, Пасифая, прекрасная дочь бога солнца Гелиоса, как и ее свекровь Европа, испытывала непонятное влечение к белым быкам. И вот однажды брат Зевса – колебатель морей Посейдон (приходившийся братом Гелиосу, а, значит, дядей Пасифае) положил глаз на очаровательную племянницу и явился к ней в виде белого быка. Как все нормальные греческие женщины, жившие четыре тысячи лет тому, Пасифая не помнила себя от радости и страстно желала родить от дяди-бога-быка здорового и крепкого ребенка. С этим возникли некоторые технические проблемы, но любящий муж Пасифаи и племянник Посейдона (мы предупреждали, что с этими внутрисемейными проблемами будет нелегко) – Минос приказал знаменитому ученому Дедалу построить какое-нибудь приспособление, чтобы ублаготворить царицу.

Дедал (кстати, тот самый, что так неудачно эмигрировал с Крита вместе со своим сыном Икаром) соорудил деревянную корову, и Пасифая влезла в нее. О дальнейшем история стыдливо умолкает ровно на девять месяцев. По истечении этого срока дела пошли хуже некуда.

Не то Посейдон был в тот день не в форме, не то его подвела слишком бурная фантазия, только ребенок у них с Пасифаей родился необычный. Правда, он мог похвастаться крепким здоровьем, но больше хвастаться было нечем. Дело в том, что дитятко появилось на свет в виде человека с головой быка. Нрав у него оказался совсем не кроткий, а силища была неимоверная – как то и полагается сыну и внуку богов. Словом, ни Минос, приходившийся минотавру отчимом и кузеном одновременно, ни счастливая мать, она же – кузина, не слишком хорошо понимали, что делать с этим сокровищем. Папа его брать к себе тоже не хотел, да и не мог, ибо новорожденный минотавр не умел дышать под водой. Да и наяды его бы пугались. И вот, по приказу царя, все тот же хитроумный Дедал выстроил на Крите знаменитый лабиринт, развалины которого до сих привлекают в Грецию толпы образованных туристов. В этой своеобразной детской и поселили малыша, усиленно раскармливая его мясом. И хотя барон Кювье впоследствии утверждал, что всякое рогатое существо должно быть исключительно травоядным, но минотавру этого не сказали, и он придерживался совсем другой диеты.

Если бы вы попробовали пожить несколько дней в темном, сыром и мрачном помещении, где с вами никто не хочет играть в прятки; с каменными игрушками, которые намертво прикреплены к полу; без телевизора, компьютера и даже элементарных удобств, на диете из сырого мяса – в то время, когда ваши ближайшие родственники роскошествуют либо на Олимпе, либо в царских дворцах с горячим водопроводом, сливным туалетом и толпами сексапильных танцовщиц - вы бы поняли, отчего минотавр, которому дали имя Астерий (что означает «звездный»), славился отвратительным характером.

Приблизительно тогда же, когда Посейдон совершал очередной инцест, афинскому царю Эгею приснился странный сон, которого  он не понял, а потому – по привычке всех древних греков отправился к дельфийскому оракулу – за истолкованием. Оракул же по привычке внес в дело еще больше неясностей, чем окончательно запутал несчастного Эгея. И тот поехал – нет, не домой, а в гости к Питфею, сыну Пелопса, царю Арголиды, который подрабатывал тем, что в свободное от руководящей работы время толковал невразумительные объяснения дельфийского оракула. Питфей сразу понял, что к чему: оракул предрек Эгею, что у него родится сын, которому суждено стать величайшим героем Эллады. Ни Питфея, ни оракула не смущал тот факт, что Эгей был бесплоден. Беспутных древних греков это обстоятельство вообще никогда не смущало.

И даже то, что Эгей к тому времени женился на царице и колдунье Медее – той самой, из мифа о золотом руне – которая уже успела убить коринфского царя и его дочь в пику загулявшему супругу Язону, таким образом подав на развод – тоже не помешало дальнейшим планам прозорливого Питфея и его покорной и кроткой дочери.
В те времена было просто необходимо иметь в роду собственного героя, желательно, божественного происхождения. С одной стороны – престижно, с другой – выгодно, ибо в те мрачные времена чудовища плодились сплошь и рядом, а боги постоянно обижались на смертных и науськивали на них всякую нечисть. Чужие, наемные герои, вызванные для борьбы с чудовищами, всегда дорого обходились казне, а своего, домашнего, можно было поэксплуатировать и даром; кроме того, он приносил нешуточную прибыль, если его призывали соседи. Словом, Питфей недолго думал, а взял и предложил Эгею свою дочь Эфру в жены. После первой же брачной ночи Эгей поспешно отбыл в Афины, а вот Эфрой не на шутку увлекся – кто бы вы думали? Правильно – колебатель морей Посейдон. И случилась между ними великая любовь со всеми последствиями.

Не то Посейдон в тот день был в форме, не то помогла ему бурная фантазия, но в положенный срок Эфра родила ему очаровательного ребенка, которого нарекли Тесеем. Посейдон признал сына и дал ему свою фамилию (кабы она у него была). Тут стоит заметить, что дед Тесея по материнской линии, небезызвестный нам Питфей, сам был внуком Тантала, сына Зевса. А потому царь богов приходился новорожденному и дядей, и прадедушкой одновременно. Таким же образом царь Крита Минос является одновременно  двоюродным дедушкой и двоюродным братом Тесея; а минотавр Астерий – его сводным братом по отцу. Кстати, и счастливый папа Посейдон был своей жене одновременно двоюродным дедушкой. Но беспутных древних греков эти обстоятельства никогда не смущали.

К тому времени, когда Тесей достиг совершеннолетия и расцвета своих невероятных сил, не ладно что-то было в Афинском королевстве. Свирепый марафонский бык, привезенный издалека гуманным Гераклом и выпущенный им на травку, разорял окрестности Афин и убивал людей. Убил он, в числе прочих, сына Миноса и Пасифаи, царевича  Андрогея – который незнамо что потерял в окрестностях чужого царства. Минос страшно обиделся не столько на быка, сколько на афинян и наложил на них дань – семь прекрасных юношей и семь прекрасных девушек требовал он ежегодно; и отправлял их в лабиринт, скармливая минотавру. Исходя, очевидно, из принципа: ваш бык обидел нас, а наш бычок обидит вас. Чем он кормил и развлекал богоравного пасынка в остальное время, история стыдливо умалчивает.

На диете из девственниц и отроков минотавр Астерий окончательно озверел.  И к тому времени, когда Тесей пришел в Афины к официальному папе Эгею, предъявив ему меч и сандалии, по которым папуля должен был признать родство, Афины находились в глубоком упадке. Тесей же, оправдывая свое происхождение и гордое звание героя, успел насовершать кучу подвигов, вроде казни свирепого Прокруста, а также глупостей, вроде швыряния телегами в крышу строящегося храма. И, естественно, он не мог остаться равнодушным к приглашению на Крит. Он бодро отплыл к Миносу в числе тех, кого приносили в жертву минотавру, пообещав избавить город от страшной дани раз и навсегда. Если вы думаете, что юный герой был чересчур самоуверен, то вы ошибаетесь. Незадолго до поездки он обратился с молитвой и богатыми приношениями в храм Афродиты – своей прелестной тетушки – и слезно просил ее стать его покровительницей во время этого страшного путешествия.

У Афродиты был выбор: она могла заставить минотавра пылко полюбить Тесея; могла внушить Миносу страсть к прекрасному юноше, а могла пойти другим путем. Видимо, родственные связи многое значили в те легендарные времена, ибо Афродита избрала самый сложный, но безотказный способ. Царевна Ариадна, дочь Миноса и тоже близкая родственница Тесея, влюбилась в него без памяти, едва только увидела афинского царевича. Надо полагать рогатый братик, обитавший в лабиринте и производивший страшный шум по ночам, от которого болела голова и портилось настроение, нравился ей гораздо меньше. Между Астерием и Тесеем девушка выбирала недолго: принесла возлюбленному меч и клубок ниток.

Дальше, гласит легенда, все случилось, как и должно было случиться – Тесей убил минотавра; украл у Миноса корабль, погрузил на него афинян и Ариадну и уплыл домой… По дороге, правда, на Ариадну предъявил права бог Дионис, и прямо там, на острове, стал на ней жениться, вследствие чего убитый горем Тесей забыл переставить парус (с черного на белый – победный), и папа Эгей, не получивший долгожданного знака, бросился со скалы в море. Море стало Эгейским, осиротевший Тесей стал царем Афин, Ариадна стала богиней. А минотавр стал легендой. Одной из самых загадочных.

Мертвого минотавра никто не видел. Вопреки добрым греческим традициям его голова не украсила щит победителя; его рога не украсили шлем, а из его шкуры так и не сделали плащ. Его даже не принесли в храм какого-нибудь из богов в качестве очередного торжественного подношения. Его не оплакивала Паисфая, и даже не погрозил пальцем Тесею за такое странное поведение папа Посейдон. И даже от скверны пролитой братской крови афинский царевич не очищался, хотя обязан был. И свирепые Эринии, которые бдили не хуже нынешних гаишников, отлавливая и наказывая всех, кто оскорбил родственников действием с летальным исходом, остались равнодушными к происходящему. Все это не вписывается в стандартные представления беспутных греков и не менее беспутных олимпийских богов о порядке вещей и мироустройстве.

Так что вполне разумно предположить, что братцы, не уступавшие друг другу ни в силе, ни в величии происхождения, просто-напросто договорились. Минотавр оставил Тесею осточертевших ему девушек и юношей; а Тесей – минотавру – нитку, по которой можно было выбраться из лабиринта. Астерий и выбрался; и сбежал с Крита, начав наконец собственную биографию.

К тому же, где-то в Аттике все еще бегала по полям и лугам прекрасная Ио, возлюбленная Зевса, обращенная ревнивой Герой в белоснежную корову…

Рисунок: Эдвард Коли Бёрн-Джонс 1861 год (графика)

Борис Александрович Гусик был профессором орнитологии. Вначале он, правда, был Борис Абрамович, но потом ради семьи стал Александровичем, а потом - ради той же семьи - опять Абрамовичем, потому что семья засобиралась "туда".

- Я "оттуда" уже не вернусь, - вздыхал Борис Александрович. - Это понятно. Но это и жаль. Здесь меня забудут. А там даже не вспомнят.

- Какой-такой Гусик? - вскричал несколько лет спустя доцент-орнитолог. - Я работаю на кафедре с... (он озвучил дату) и до сего дня (и он на всякий случай, зная, с кем имеет дело, тоже озвучил дату). - Никаких гусиков знать не знаю. Может, он не профессор? Может, даже и не кандидат?! Какие работы он написал? О птицах? Да? О птицах - так перечислите, сейчас вообще почти никто ничего не пишет, даже я.

Ну, тут уж я буксовала окончательно. Трудов Гусика мне читать не приходилось.

За долгие годы, упоминая время от времени профессора Гусика и его короткую историю, я узнала трудовую биографию, кажется, всех орнитологов страны.

- Я, - начинал рокотать очередной возмущенный специалист, и я покорно кивала головой в такт. Я уже знала, что ни в..., ни с - по, ни в какие либо иные временные промежутки профессора Гусика Бориса в равной степени Абрамовича или Александровича или опять-таки Абрамовича никто не помнил.

- А, может, он был антрополог?! - вскричал один из моих собеседников во внезапном припадке озарения. - Не ор-ни-то-лог! А ан-тро-по-лог!!! - и торжествующе потряс головой.

- Орнитологи, - кротко заметила я, - занимаются птицами. Поэтому еще было смешно - Гусик, профессор по птицам. А антрополог занимается людьми: мужчинами там, женщинами.

Орнитолог отчетливо загрустил. Кажется, он тоже был бы не прочь заниматься женщинами.

Между тем орнитолог Гусик оказался неплохим предсказателем. Устроив и обеспечив многочисленных Борисовичей на новой родине, он как-то быстро и незаметно иссяк в неподходящем для себя климате, и спустя много лет донеслась "оттуда" весточка, что его уже много лет, как нет на свете.

К чему весь этот рассказ? Да очень просто - открыла поутру глаза, и подумала внезапно о грустном профессоре орнитологии Борисе Александровиче Гусике. И сообщаю "туда". Может, "там" его и не вспомнят. Но здесь пока что не забывают.

А хотите я расскажу вам про мнительность?

Моя Сюпа была великой женщиной, и никто не мог с ней управиться на этой планете. Но мир устроен так, что на любого тяжеловеса, чемпиона, слона или дракона должна найтись управа. Ну хоть какая-то. И природа, поняв, что с Сюпой чего-то намудрила, и драконом тут явно не отделаешься, придумала штуку покруче. Если уж кто и мог управиться с Сюпой, то только сама Сюпа. Пошутив так, природа умыла руки.

Это предыстория. А история такова:
Никитский ботанический сад. Элегическая экскурсия. Образованный экскурсовод показывает гражданам Анчар и как раз зачитывает Пушкина, вдохновенно выговаривая мелодичные строки. И завершает свою речь в том смысле, что вот поэт нисколько не преувеличил в данном случае. Что вот практически верно все описал. Потому что Анчар ядовитый, гад.

А Сюпа все это время стоит и трет какой-то листок в пальцах.

А экскурсовод продолжает, что вот именно потому, что еще князь тем ядом питал свои послушливые стрелы, экскурсантам не следует трогать Анчар. Потому что - вот как и отметило в стихах Солнце русской поэзии - ядовитый он очень.

А Сюпа, продолжая рассеянно тереть листочек, спрашивает, насколько ядовит.

Да вот как написано, так и ядовит, сообщает экскурсовод. Раб ослабел, и лег под сенью шалаша, и умер. А соседи тоже умерли потом, вы же помните, наш классик это очень верно в стихотворной форме выразил, образно. Поэтому никак нельзя трогать Анчар, возле которого мы как раз и стоим, почему я тут про него и надрываюсь.
И Сюпа понимает, что терла все это время листочек того самого, возле которого они стоят всей экскурсией.

Что характерно, Солнце русской поэзии оказалось как нельзя более точным. Рука у Сюпы немедленно напухла втрое и стала похожа на красное бревно, с температурой. А потом по коже пошли волдыри.

Половина экскурсии сразу начала орать дурным голосом, экскурсовод медленно сполз на какой-то газончик, прибежали врачи с носилками. Сюпа постепенно изображала раба под сенью шалаша на лыках.

- Господи! - воскликнул врач, разглядывая место катастрофы. - Ну объясните мне, объясните мне женщина, за каким хреном вы поперлись к Анчару?! Ну там же табличка!!! Ну вы же грамотный человек!!!

- Да я просто листочек терла, - слабо сопротивлялась Сюпа.

- Как вы вообще до него добрались?! Вот зачем вы лезли через две ограды?!!! - бушевал врач, который не знал случаев отравления анчаром, и что еще любопытнее, не знал о случаях исцеления.

- Какие две ограды, - слегка оживилась Сюпа, на которую и в предсемртном состоянии лучше было голос не повышать. - Я просто терла веточку, свисала, веточка, я терла листочек.

- Какую веточку?!!!

В общем, вы поняли. Анчар - он куст. Стоял в стороне одиноко и печально, за оградой с табличкой. А Сюпа не то под ливанским кедром умостилась, не то под грушей вкусной обыкновенной. Я не знаю. Никто не знает. Никому до этой груши не было дела.

Самое чудесное в этой истории, что температура, опухоль и волдыри сошли с Сюпы в течение 10 минут, чуть медленнее, чем появились, но все-таки.

А Никитский ботанический сад она мне все-таки показала. Сама вела экскурсию. И возле Анчара потребовала, чтобы я зачитала ей это стихотворение - потому что ребенок в четыре года простейшие стишки уже должен сам помнить

Написано в 2008 году
Вы когда-нибудь мечтали свалиться в Кроличью Нору и попасть в Страну Чудес, где «чем дальше, тем любопытственнее и любопытственнее»? Или пройти до самого края шахматной доски, пережив невероятные и опасные приключения, чтобы в конце из пешки превратиться в белую королеву? Или подружиться с Белым Рыцарем? Нет? А познакомиться с Чеширским котом? А с Безумным Шляпником? Не отрицайте, вам все равно никто не поверит. «Ах, мессир, - говорила умница Маргарита о шахматной партии Воланда, - полагаю, шахматные журналы заплатили бы недурные деньги, если бы имели возможность ее напечатать». Но ведь Князь Тьмы играет в шахматы, удивительно похожие на те, что придумал Льюис Кэролл– с живыми королями и ферзями, у каждого из которых свой характер и собственные соображения по поводу происходящего, своя бурная и разнообразная жизнь внутри мирка, поделенного на черные и белые клетки. Кто бы из нас отказался от такой игры – и пускай рядом, в качестве группы поддержки висит в воздухе загадочная улыбка без кота; а хозяйственная дама бубен варит бульон и жарит десять котлет – чтобы было чем хорошенько подкрепиться.

Создатель всего этого безумного великолепия, английский писатель Льюис Кэролл, родился 175 лет тому назад, в Англии, в графстве Чешир. Впрочем, если строго придерживаться фактов, то тогда родился Чарльз Лютвидж Доджсон – профессор математики одного из Оксфордских колледжей; а Льюис Кэролл появился на свет тридцатью годами позже: точная дата его рождения тоже известна – сонный, хмурый туманный день 4 июля 1862 года. Нынче жизнь обоих изучена до мелочей, разобрана по дням и эпизодам; рассмотрена под микроскопом с точки зрения богословия, истории, филологии и всесильного психоанализа – и все равно загадочна и непонятна, как непонятно и загадочно любое чудесное Зазеркалье.

Есть факты общеизвестные, которые и повторять-то в приличном обществе не принято: о том, что тридцатилетний математик Чарльз Лютвидж Доджсон придумал сказку для трех дочерей своего друга, декана Лиделла – Лорины, Алисы и Эдит. Что случилось это во время лодочной прогулки по Темзе, и на веслах сидел Робин Гусь – то есть молодой преподаватель математики Робин Дакворт. Что это была шутка «для своих» - и только для своих она имела хоть какой-то смысл, потому что все персонажи забавной истории радостно узнавали друг друга, а больше никто их узнать не мог. Это теперь, после десятков исследований требовательному читателю ясно, что Алиса – Алиса и есть, средняя дочь декана Лиделла и любимица рассказчика. Попугайчик Лори, который все время твердит, что он старший и поэтому все знает – это ее тринадцатилетняя сестра Лорин; а Орленок Эд – младшая Эдит. Строгая Мышь – это, разумеется, гувернантка, мисс Прикетт, а бестолковая Соня – вечно сонная старая нянька. И безумные чаепития, знаменитые английские файф-о-клок - раскопали литературоведы - тоже проходили в доме Доджсона, в шесть часов пополудни, на час позже, чем принято, потому часы у Безумного Шляпника в сказке остановились на шести. Так что Шляпник, или Болванщик – это в какой-то степени сам Льюис Кэролл; он же и Додо. Дело в том, что он сильно заикался, и, знакомясь, фамилию свою произносил как «До-до-джсон». Прелестно, очаровательно, только почему эта история вдруг поставила с ног на голову всю читающую Англию, а за ней и весь мир?

Начиналось все очень скромно: Алисе Лиделл понравился рассказ, в котором было «так много глупостей», и она упросила своего старшего друга записать его в тетрадку. Доджсон так и поступил, и даже украсил самодельную книжку собственными рисунками (в юности он мечтал стать художником и делал бесконечные наброски карандашом и углем). Ее-то и обнаружил в гостиной Лиделлов друг их дома, брат писателя Генри Кингсли – и «проглотил» не сходя с места. По его настоятельному совету Доджсон решился опубликовать «Алису в стране Чудес» под псевдонимом Льюис Кэролл. Позже была «Алиса в Зазеркалье», «Математические курьезы» и прекрасная в своем безумии «Охота на Снарка».

Но вообще-то Доджсон писателем себя не считал; он был невероятно талантливым математиком и логиком, и этому занятию посвящал почти все свое время. А еще был самозабвенно увлечен искусством фотографии и делал портреты многих известных людей своего времени: Теннисона, Данте Габриэля Россетти, Фарадея и Томаса Гексли.

Он жил в Оксфорде, в домике с двумя башенками – и считался одной из местных достопримечательностей: странный, неразговорчивый, заикающийся человек с необычайным, ассиметричным лицом, глухой на одно ухо. Вряд ли кто-то догадывался тогда, что это и есть Белый Рыцарь Зазеркалья, творец удивительного мира, в котором каждый найдет для себя уголок – пускай не всегда уютный и тихий, но зато настоящий.

Большая часть нашей жизни проходит в наше отсутствие: узнаем мы об этом не всегда, но подозреваем с самого раннего детства, и отчаянно протестуем против такой несправедливости, не всегда умея правильно сформулировать причину своего недовольства. Как описать то, чего никогда не видел и не имел. Как удержать в руках то, чего у тебя нет? Жители планеты Земля, вовлеченные в бесконечный процесс выживания, догадываются – особенно ясно понимают это дети, которые все рождаются гениями, только потом забывают об этом в суете и круговерти будней – что настоящая жизнь должна быть яркой, насыщенной, слегка безумной, но кто сказал, что это плохо? Кто сказал, что норма – это нормально?

В книгах Кэролла с миром происходит невероятная метаморфоза – он становится цветным, выпуклым, осязаемым, ощутимым на запах и вкус. Плоская земля, по которой мы бегаем вдогонку за судьбой, становится, наконец, шаром и несется навстречу солнцу. Оживают знаки, символы, пословицы и поговорки. История о соперничестве Льва и Единорога – это история вечного противоборства Англии, в чьем гербе Лев, и Шотландии, в чьем гербе Единорог. Ныне они обитают на одном поле, но их противостояние не закончится никогда.

Говорят, что Чеширский кот – это вообще-то оскалившийся леопард, какими украшали когда-то вывески чеширских таверн. Впрочем, кто из английских маляров средневековья видел живого леопарда? Рисовали с натуры – с местных драчливых котов. Но вся эта текстология интересна нам постольку-поскольку. Гораздо важнее умного истолкования наивная детская вера в то, что однажды мы повернем голову и – о, счастье – около нас повиснет в воздухе ироничная, слегка самодовольная улыбка кота, которому сам бог велел разговаривать по-русски голосом Олега Табакова. И почему бы нам не поучиться вести споры у Труляля и Траляля – да! шум, да! крик и визг, но все не угнанные самолеты и взорванные автобусы и супермаркеты. «Есть в цивилизованном обществе такой жанр – уличный террроризм. Хоть плачь». (Вяч. Курицын). А в Стране Чудес нет и быть не может.

Она не добрая – эта Страна Чудес и вовсе не безопасная, но страшные вещи, доведенные до абсурда, уже не страшны, а смешны. Вероятно, это умение смеяться над своими страхами и делает в большой степени Англию той Англией, на которую при всяком музыкальном случае любит ссылаться не без зависти прочий цивилизованный мир.

Льюис Кэролл создал пространство, в котором живут и процветают герои стишков, сказок, пословиц и поговорок его детства, а теперь и нашего. «Алиса в Стране Чудес» - это то, во что всегда играют дети: что будет, если я вырасту, как это дерево, или стану крохотным, как букашка? Это способ постижения мира, который на самом деле гораздо больше похож на Зазеркалье, чем на то, что показывают по нашу сторону. И поскольку любой взрослый точно так же, как любой ребенок, воображает себя каким-нибудь не таким, как на самом деле, все время пытается заглянуть за серебристую амальгаму и увидеть там нечто невероятное; поскольку вся наша жизнь – это Кроличья Нора, где чем дальше, тем любопытственнее и любопытственнее, то и книги Кэролла – одни из лучших путеводителей, одобренных Небесной канцелярией – воздействию времени не подлежат.

Парфюмерные заметки
Ароматы от Жана-Шарля Брассё - триумф воображения над реальностью Это не то, как на самом деле, а то, как мы себе это представляем. Не то, что мы видим, а то, что и как мы хотим видеть.
d’Ombre Rose - это то, как мы себе представляем театральное закулисье после того, как закончился спектакль - опера или балет. Опустевшая гримерка, в которой стоят по всем углам - в вазах, кувшинах и ведрах - охапки цветов, сплошные букеты благоухающих роз; бонбоньерка из-под шоколадных конфет, кто-то явно пил здесь коняьк и шампанское - празднуя триумфальную премьеру. Запах театрального грима и тончайшей пудры. На самом деле за кулисами пахнет совсем иначе, но нам не нужно это знание, мы желаем воображать. Примерно так же мы - глядя на сцену - видим роскошные декорации и наслаждаемся ими, вовсе не желая знать, что это не шелка и золото, а грубо размалеванный холст, умело подсвеченный прожектором, в котором меняют цветные стекла. d’Ombre Rose - это затихающая вдали мелодия скрипок, гаснущие люстры, плывущий по театру аромат пышных роз, парфюм и пудра примадонны. И еще немного нашего восторга и счастья приобщения к высокому искусству - необходимый компонент всякого подлинного произведения

Парфюмерные заметки
В день приезда и вечер накануне отъезда море пахнет совершенно особенно. В день приезда мы остро ощущаем разницу между морским воздухом и тем, которым мы дышали буквально несколько часов тому - мы различаем известковый привкус раковин и особенную теплоту шуршащего песка, соль, тую и можжевельник, цветы граната и апельсина и петунью из прибрежного парка, пудровость вечерней легкой косметики. Вечер накануне отъезда тоже особенный. Мы вдруг снова! начинаем все это ощущать, как в самый первый раз, втягиваем носом воздух, будто получится надышаться впрок.  Ах - душистый табак и левкои, ах аромат пляжа - вы же знаете запах песчаного пляжа, его не разбить на отдельные составляющие, особенно если на этом пляже еще продают сахарную вату, кос-халву, прохладительные напитки. И день перед отъездом всегда, как назло, самый солнечный и ясный. И море самое прозрачное и синее, и шелковое на ощупь - и шелковинки соли на загоревшей коже вызывают приступ ностальгии. Мы еще не уехали,но мы уже скучаем. Пойдем, заедим печаль персиком, шкурка которого будто присыпана пудрой  Шамбор