ИССЛЕДОВАНИЯ ВОСТОКА

ИСТОРИЯ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Леонид Сверчков

ТОХАРЫ
ДРЕВНИЕ ИНДОЕВРОПЕЙЦЫ
В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ
SMI-ASIA
 Л. М. Сверчков

ТОХАРЫ
ДРЕВНИЕ ИНДОЕВРОПЕЙЦЫ
В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Ташкент
SMI-ASIA
2011
УДК: 94 (575)(093)
ББК: 63.4
С 24

Рецензенты:
Р. Х. Сулейманов, доктор исторических наук
Н. Бороффка, доктор Ph. D. D. 

С 24 Сверчков Л. М. Тохары. Древние индоевропейцы в Цент­

раль­ной Азии. — Т.: SMI-ASIA, 2012, 240 с.

Книга посвящена тохарам — одному из самых загадочных наро-

дов Евразии, язык которых сохранился в письменных памятни-
ках, найденных на территории Синьцзяна (КНР). Трудно предста-
вить, что всего 1000 лет назад в Центральной Азии существовал
настолько архаичный язык, сохранивший реликтовые формы ин-
доевропейской основы. Закономерным образом та археологиче-
ская культура, которая на протяжении тысячелетий была прису-
ща тохарам и их далеким предкам, отличалась не меньшей (если
не большей) консервативностью. Анализ среднеазиатских археоло-
гических материалов и их, в некоторой степени, новое прочтение
позволяют понять и объяснить сам факт появления носителей то-
харских языков в глубинах Центральной Азии, а также их на удив-
ление многосторонние и разнообразные связи с языками индоев-
ропейской и иных семей.

УДК 94 (575)(093)
ББК 63.4

ISBN 978-9943-17-048-3

© Сверчков Л. М., 2012
© SMI-ASIA, 2012

Фотография на обложке: «Тохарские царевичи». Турфан, Кизыл, «Пещера

шестнадцати меченосцев». 432–538 гг.
Оглавление

Введение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 6

Глава I. Тохарские языки и «тохарская проблема» . . . . . . . . . . 11

I.1. История изучения и лингвистический анализ
тохарских языков . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 11
I.2. Археологический аспект «тохарской проблемы» . . . . . . 24
I.3. Археология Синьцзяна (краткий обзор) . . . . . . . . . . . . . . 29

Глава II. Культурно-исторические области

Средней Азии по данным археологии:
происхождение и взаимодействие . . . . . . . . . . . . . . . . . . 47
II.1. Мезолит . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 48
II.2. Неолит . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 52
II.3. Энеолит и эпоха ранней бронзы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 77
II.4. Эпоха поздней бронзы и раннего железа . . . . . . . . . . . . . 109
II.5. Исторический период (VI в. до н. э. – XII в. н. э.) . . . . . . . 141

Глава III. Тохары и индоевропейская проблема . . . . . . . . . . . . . . . 158

Заключение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 189

Библиография . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 193
Bibliography . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 217

 5
Введение

В последние десятилетия XX в. появился целый ряд серьезных научных

трудов, посвященных проблеме происхождения и распространения ин-
доевропейских языков. К сожалению, в подавляющем большинстве работ
Средняя Азия вообще не рассматривается или, в лучшем случае, ей отво-
дится роль географической зоны вторичного, если не третичного, поряд-
ка, где языки индоевропейской семьи, в частности, иранские или, быть
может, индоиранские распространяются на позднейших хронологиче-
ских этапах, никак не раньше первой половины II тыс. до н. э. 1 Так, ис-
ключительно в рамках темы арианизации древнего населения Средней
Азии развернулась острая дискуссия о приоритете степных культур ан-
дроновского круга или Бактрийско-Маргианского археологического ком-
плекса (БМАК), иными словами, кто из них являлся индоариями — носи-
тели культуры БМАК юга или андроновцы севера. Проблема происхожде-
ния самого БМАК при этом уже не рассматривается, поскольку без особых
на то оснований подразумевается ее преемственность от анауской куль-
туры, в частности, плавный переход от культуры и периода Намазга IV
к Намазга V–VI.
В связи с возможностью более раннего проникновения какой-то ча-
сти индоевропейских племен на территорию Средней Азии доволь-
но часто упоминается лишь так называемая «заманбабинская культу-
ра» III тыс. до н. э. Споры о более точной дате поселения и могильни-
ка Заманбаба не утихают до сих пор, хотя почему-то не обсуждается
вопрос, насколько правомерно выделение археологической культуры
на основании единственного памятника. Археологические материалы
предшествующих эпох в связи с индоевропейской проблемой обычно
вообще не привлекаются.
В целом, все исследователи, как правило, либо вполне обоснованно
ссылаются на слабую изученность региона, либо попросту игнорируют
имеющиеся здесь данные, пусть немногие, но, на наш взгляд, вполне до-
стойные самого пристального внимания. Надо сказать, что археологами

1 Определение Средняя Азия подразумевает территорию современных Узбекистана, Туркменистана,

Таджикистана, Киргизстана и южной части Казахстана — то, что раньше называлось Западный
Туркестан.

6
в Средней Азии и прежде было сделано не так уж мало, да и в послед-
ние годы появились новые материалы, в чем-то дополняющие, а в чем-то
и отвергающие прежние выводы и вполне, казалось бы, устойчивые те-
ории. Как представляется, отсутствие внимания к Средней Азии со сто-
роны и историков-археологов, и лингвистов обусловлено тем, что нами
недостаточно отработан непрекращающийся процесс систематизации
и соответствующего новым требованиям переосмысления накопленной
информации.
Для начала необходимо по-новому взглянуть на сложившиеся в сред-
неазиатской археологии стереотипы, первоначально возникшие как пред-
положения, но со временем превратившиеся в аксиомы. Это, в первую
очередь, соотнесение кельтеминарской культурной общности эпохи не-
олита с предками финно-угорских народов; второе — определение джей-
тунской и последующей анауской культуры (Намазга I–IV) как принад-
лежащей протоэламо-дравидам и протодравидам.
Истоки столь тенденциозного утверждения уходят корнями в 40-е гг.
XX в. и впервые были провозглашены С. П. Толстовым, избравшего в ка-
честве методологической основы своих исследований теорию акаде-
мика Н. Я. Марра. При всем уважении к гениальной прозорливости
Н. Я. Марра относительно единого для всего человечества праязыка,
во многом она вобрала в себя отвергающие всё и вся идеи той пере-
ломной эпохи. Согласно вульгарно-материалистической концепции
Н. Я. Марра, декларированной в 1923–1924 гг., индоевропейские языки
являются не более чем стадией общественного развития «яфетических»
(доиндоевропейских) языков. Внутри массива «яфетических» языков
постепенно складываются юго-западная группа (с преобладанием пре-
фиксации) и северо-восточная группа (с преобладанием суффиксации).
В результате многочисленных и интенсивных «скрещений» обеих групп
зарождаются современные, «неояфетические» языки, в том числе индо-
европейские. В полном соответствии с данной концепцией территория
всей южной Евразии рассматривалась как зона формирования «яфети-
ческих» языков — зона первичного «скрещения» языков юго-западной
и северо-восточной групп (Толстов, 1946, с. 3–13; Удальцов, 1946, с. 14–
18). Для большей убедительности и в подтверждение теории «скреще-
ния» активно использовался антропологический материал (Бунак, 1946,
с. 51–54; Чебоксаров, 1946, с. 55–62).
Надо заметить, что в те же годы, еще в 1939 г., хорошо была известна
иная научная позиция, категорически отвергавшая надуманные концеп-
ции Н. Я. Марра. Так, Н. С. Трубецкой, хотя тоже относился скептически
к теории единого индоевропейского языка и младограмматическим ме-
тодам реконструкции, отрицал роль археологии, этнологии и антропо-
логии в обсуждении индоевропейской проблемы и твердо отстаивал эво-
люционный путь развития языковых систем. По его мнению, речь долж-
на идти не о «пранароде» и не о «праязыке», но только о путях и месте
образования языкового строя, характерного для той или иной языковой
семьи. Так, например, индоевропейская семья сложилась на основе взаи-
модействия нескольких очагов, располагавшихся «где-то между областью

 7
урало-алтайских языковых семейств, с одной стороны, и средиземномор-
ских семейств, с другой», на обширном пространстве от Северного моря
до Каспийского (Трубецкой, 1958, с. 68–69, 73–75). Однако С. П. Толстов
перенес на археологическую почву исключительно положения теории
Н. Я. Марра, вследствие чего кельтеминарская культура была обрече-
на стать «палеояфетической», в частности, индо-угорской общностью,
из которой впоследствии выделились языки дравидские и мунда, а так-
же финно-угорские (Толстов, 1948, с. 65–66).
В последующие годы сравнительно-историческое языкознание до-
билось невероятного прогресса, чему свидетельством является удиви-
тельный труд В. М. Иллич-Свитыча «Опыт сравнения ностратических
языков», рукопись которого была подготовлена автором ещё в 1966 г.
(Иллич-Свитыч, 1971). Вскоре после этого в индоевропеистике получи-
ла признание революционная глоттальная теория, которая, хотя и со-
держала отдельные спорные моменты, обусловила переход сравнитель-
ного языкознания на качественно новый уровень. Таким образом, линг-
вистика — самая точная из гуманитарных наук — предоставила в рас-
поряжение историков неоценимый по значению фактический матери-
ал, которым среднеазиатские археологи или не смогли или не захоте-
ли воспользоваться. Продолжая линию, намеченную С. П. Толстовым,
и  опира ясь на  те  же  у гро-дравидские лингвистические пара лле-
ли, В. М. Массон без каких-либо оснований финно-угорский массив
связывает с Кельтеминаром. Культура расписной керамики Южного
Туркменистана соотнесена с протодравидами, чему достаточным, по мне-
нию автора, доказательством является находка двух печатей хараппско-
го типа из Алтын-депе (Массон, 1977, с. 151–155) 2.
В настоящее время сложилась парадоксальная ситуация: Средняя Азия
исключена из дискуссии о формировании как уральской языковой семьи,
так и индоевропейской 3. Дело тут не только и не столько в «слабой изу-
ченности» региона, сколько в некоей силе инерции, растянувшейся более
чем на полвека. Существующие догматы не отвечают, как представляет-
ся, современным представлениям и давно вступили в противоречие с име-
ющимися археологическими данными. До сих пор, к примеру, нет внят-
ного ответа на вопрос о том, куда исчезли или во что преобразовались
две огромные культурные общности эпохи неолита, энеолита и ранней
бронзы — Кельтеминар и Анау? Чем объясняется, помимо природного фак-
тора, их внезапный, по историческим меркам, синхронный массовый ис-
ход во 2-ой половине III тыс. до н. э.?
Хорошо известно, что в исторический период в Средней Азии мож-
но проследить прямое воздействие или, по меньшей мере, отголоски
всех без исключения цивилизаций Евразии — от средиземноморских
и ближневосточных до китайской и индийской. Во все времена Средней
Азии была присуща необыкновенная этническая пестрота и, зная это,

2 Ситуация не изменилась и в наши дни, невзирая на все попытки В. А. Сарианиди хоть как-то пере-
ломить ее.
3 Индологи также не проявляют энтузиазма при знакомстве с материалами юга Туркменистана.

8
остается только недоумевать, наблюдая смену «урало-дравидского» би-
полярного единства монолитным иранским миром.
Предпосылки пересмотра сложившихся устоев обусловлены, кроме
прочего, так называемой «тохарской проблемой», поскольку в контек-
сте прежней схемы ни о каких тохарах или, тем более, прототохарах, ко-
нечно, речь не может идти вплоть до 2-ой половины II в. до н. э., когда
на территорию Греко-Бактрии вторгаются племена юечжи. Известные
по китайским хроникам да юечжи (большие юечжи) большинством ис-
следователей отождествляются с тохарами классических античных ис-
точников, хотя и со многими, вполне обоснованными оговорками. Во вся-
ком случае, название области на юге Узбекистана, Таджикистана и севе-
ре Афганистана — Тохаристан (кит. Ту-хо-ло), сохранившееся в названии
современной афганской провинции Тахар, возникло много позже, не ра-
нее конца IV в. н. э. и связано, вероятно, с приходом кидаритов — сяо юеч-
жи (малые юечжи). Так что полной уверенности нет и в этом вопросе.
Существует ли вероятность обнаружить какие-либо признаки при-
сутствия тохаров в Средней Азии в более ранние исторические эпохи?
Как представляется, надежда есть. Существует целый ряд солидных на-
учных трудов о возможности или невозможности сопоставления архео-
логических культур или культурно-исторических общностей с конкрет-
ной языковой семьей, диалектной общностью или отдельно взятой язы-
ковой группой. Как представляется, в каких-то случаях это вполне воз-
можно, в каких-то — нет. Довольно часто специалисты обнаруживают
смешанный археологический комплекс, вобравший в себя черты не одной
и не двух, а множества предшествующих культур, и тогда вопросы язы-
ковой атрибуции, естественно, повисают в воздухе. Иногда же, наоборот,
можно видеть, как одна и та же археологическая культура или общность,
лишь отчасти видоизменяясь, сохраняется на протяжении многих столе-
тий (иногда тысячелетий) и существует вплоть до исторического перио-
да, когда язык ее фиксируется в письменной форме. В таком случае воз-
можно применение неоднократно испытанного ретроспективного мето-
да, благодаря которому, собственно, произошло становление первобыт-
ной археологии как таковой. Думается, что в отношении крайне консер-
вативных тохарских языков вероятность успеха ретроспективного мето-
да на порядок выше обычной, хотя, конечно, и он не является единствен-
ным, который используют историки для корреляции данных лингвисти-
ки и археологии.
Как бы скептически не относились некоторые специалисты по исто-
рическому языкознанию к сопоставлению древних диалектных общ-
ностей с той или иной археологической культурой, попытки подоб-
ного рода будут предприниматься вновь и вновь. Процесс этот необ-
ратим, как глобализация, проблема состоит лишь в способах реали-
зации и минимизации побочных эффектов, под которыми в данном
случае понимаются явные или скрытые отголоски теории превосход-
ства какой-либо языковой семьи и, соответственно, ее представителей.
Как правило, все археологи стремятся понять, кто были люди, жив-
шие на той или иной территории, и на языках какой группы или семьи

 9
они говорили. Без этого история человечества превратится в схоласти-
ческую науку, сводящуюся исключительно к систематизации фактов,
чередующихся в хронологическом порядке. Вопрос в том, насколько
беспристрастно применяется принцип корреляции данных археологии
и лингвистики (прежде всего, по ареальным признакам), отчего глав-
ным критерием должна быть не столько взаимная приспособляемость,
сколько отсутствие или хотя бы минимальное количество противоре-
чий (см. Третьяков, 1962).

10
Глава I

Тохарские языки и «тохарская проблема»

I.1. История изучения и лингвистический анализ тохарских языков

Тохарские языки стали известны благодаря находкам в  Восточном
(Китайском) Туркестане текстов, написанных на пальмовых листьях,
бумаге и деревянных табличках особым типом центральноазиатского
наклонного письма брахми. Уникальные природные особенности спо-
собствовали удивительной сохранности рукописей, собранных в разва-
линах городов и поселений на северной окраине пустыни Такламакан.
Как выяснилось позже, в основном это были переводы санскритских
буддийских текстов, письма, хозяйственные монастырские документы,
магические, гадательные и медицинские наставления. В 1892–1893 гг.
академик С. Ф. Ольденбург впервые опубликовал фотографию текста
«на неизвестном языке», переданную ему русским консулом в Кашгаре
Н. Ф. Петровским. Уже тогда Н. Ф. Петровский предложил обратить вни-
мание на  сведения античных источников о  народе тохарах, обитав-
ших в древности восточнее Хотана. В конце XIX – начале XX в. боль-
шое количество манускриптов было доставлено также в музеи Западной
Европы, где к их изучению могли приступить специалисты — лингви-
сты и палеографы. А. А. фон Лекок и Ф.-В.-К. Мюллер предположили ин-
доевропейскую основу неизвестного языка, а в 1908 г. выдающиеся ис-
следователи Э. Зиг и В. Зиглинг подтвердили его индоевропейский ха-
рактер, назвав этот язык «тохарским», составили первую грамматику
и определили наличие двух диалектов — А (восточный) и В (западный)
(Литвинский, 1984, с. 10; Литвинский, Терентьев-Катанский, 1988, с. 68;
Иванов, 1992б, с. 222–226; Назирова, 1986). Большим событием стала пу-
бликация в 1958 г. В. С. Воробьевым-Десятовским фрагмента санскритско-
тохарского В словаря из собрания Н. Ф. Петровского (Рерих, 1963, с. 122).
И этот словарь, и пометки переводчиков на полях и оборотной стороне
рукописей свидетельствуют о том, насколько серьезное внимание уде-
лялось распространению буддизма, и насколько ответственно обита-
тели монастырей относились к самому процессу перевода священных
книг. Помимо буддизма, тохарские языки служили также для пропове-
ди манихейства, что подтверждается находкой двух уникальных текстов

 11
середины X в. Один из них двуязычный (тохарский В и древнетюркский)
с гимном Мани, второй (среднеперсидский) содержит гимн, обращенный
к Иисусу (Иванов, 1992, с. 260–261).
Всего к настоящему времени насчитывается приблизительно 3200 до-
кументов и их фрагментов, из них около 500 на тохарском А. Рукописи
с текстами на тохарском В (западнотохарском) найдены в районах Кучи,
Карашара и  Турфана, на  тохарском А  (восточнотохарском)  — около
Карашара и Турфана. Датируются они, в основном, VI–IX вв., однако ста-
рейший манускрипт из Кучи, написанный в архаичной манере, может быть
отнесен к VI в., не исключено, что к V в. н. э. Последние по времени тохар-
ские тексты датируются X и, вероятно, даже XI в. (Carling, 2005, с. 47–48).
В VII в. тохарский А был уже мертвым языком, совершенно непонятным
для носителей тохарского В и сохранялся только в монастырях востока
Таримского бассейна, где использовался для литургий 4.
Анализ слов, заимствованных из среднеиранских языков — согдий-
ского, хотанского и, особенно, бактрийского, показал, что в период
правления Канишки (начало II в. н. э.), возможно, еще существовал еди-
ный, не разделившийся на А и В тохарский язык (Pinault, 2002, с. 262).
Различие между языками объясняется долгим периодом независимого
развития, продолжавшимся приблизительно от 500 до 1000 лет, к тому
же на позднем этапе тохарский А (восточный) в большей степени под-
вергся влиянию тюркских языков (Lane, 1966, с. 226–232). В результа-
те фонологического анализа в тохарском В выделяется три диалектные
группы: восточная, престижная центральная и наиболее архаичная за-
падная (Winter, 1955, с. 224; Иванов, 1992б, с. 242, 269). Т. Барроу на осно-
вании изучения документов III в. из города Ния — столицы государ-
ства Крорайна (Лоулань) пришел к выводу о возможности существова-
ния в южных областях бассейна р. Тарим третьего тохарского языка — то-
харского С (Burrow, 1935, с. 675). В северо-западном пракрите светских
документов из Нии, названном Т. Барроу «krorianic» (крорайни), в от-
личие от соседнего Хотана, зафиксировано влияние субстратного ин-
доевропейского, предположительно, тохарского языка. Кроме того, за-
свидетельствовано более тысячи имен собственных и около сотни слов,
происходящих (или родственных) из тохарских языков А и В (Воробьева-
Десятовская, 1984, с. 68–69).
Многие ученые отрицали само определение «тохарские» по отношению
к языку документов из Кучи, Карашара и Турфана как не отражающее са-
моназвание народа, оставившего эти тексты. Все осознавали искусствен-
ность построения подобного рода, когда «неизвестному языку» присвои-
ли имя тохарского, руководствуясь данными греко-римских письменных
источников. В античной традиции известны только три народа, которые
можно приурочить к территории Китайского Туркестана — серы, тохары
и фруны (или фауны). Ход дальнейших рассуждений крайне прост: коль
скоро язык рукописей индоевропейский (но не иранский или индийский),

4 К середине X в. та же участь постигла тохарский В, когда переписчики просто копировали священ-
ные тексты, не постигая их смысла.

12
а серы — это китайцы, фруны — гунны, как полагало почему-то большин-
ство исследователей, значит, тексты оставили тохары 5.
В 1938 г. В. Б. Хеннинг проанализировал документ 2-й половины VIII в.,
написанный на так называемом «хотано-сакском» языке и содержа-
щий перечень народов, среди которых упоминаются «ttaugara», а также
обратил внимание на периодически встречающееся в различных тек-
стах название народа или области «четыре Ttωγr(y)». По мнению авто-
ра, эта область соответствует владению Argi или Arki (санскритское на-
звание Agni), располагавшемуся в восточной части Таримского бассейна,
и именно с ее обитателями следует связывать восточнотохарский язык
А (Henning, 1938; Gershevitch, 1981, с. 697–698). С тех пор определение «то-
харский» по отношению к языку восточно-туркестанских манускриптов,
хотя и с определенной долей скептицизма, прочно вошло в научный оби-
ход и сохранилось даже тогда, когда было относительно точно установ-
лено самоназвание носителей тохарского А языка — «ārsí» и тохарского
В языка — «kučaññe» (кучанский) 6.
В последующий период дискуссия по поводу тохарских языков, их на-
звания, географии, этнического определения, участия в исторических
процессах, происходивших в Центральной Азии, приобрела совершен-
но ожесточенный характер. Достаточно сказать, что в ней приняли уча-
стие наиболее выдающиеся ученые самых разных стран и специально-
стей: А. Стейн, Стен Конов, Р. Хёрнле, Э. Лейман, В. Шульце, С. Леви,
Ж. Шарпантье, В. Куврер, Э. Бенвенист, А. ван Виндекенс, В. Винтер,
Дж. Лэйн, Т. Барроу, Х. Педерсен, Ф. В. Томас, Е. Швентнер, О. Менгин,
А. Франке, В. Краузе, Дж. Маркварт, В. В. Тарн, В. Б. Хеннинг, Х. Бэйли,
П.  Пельо, Б.  Грозный, Й.  Покорны, В. В.  Бартольд, Н. А.  Бронников,
Н. Д.  Миронов, А. А.  Ста ль-Гольштейн, Ф. И.  Кнауэр, И.  Умняков,
С. П. Толстов, А. Н. Бернштам и многие-многие другие.
Для историков камнем преткновения стал вопрос о том, как совме-
стить отрывочные сведения греко-римских античных источников о тоха-
рах с не менее краткими данными китайских хроник о владениях и обита-
телях Западного края, и какое отношение они имеют к носителям тохар-
ских языков. В итоге дискуссия не принесла ощутимых результатов, по-
казав всю сложность проблемы, получившей название «тохарской». Суть
ее замечательно сформулировал И. Умняков: «Вопрос о тохарах в целом
основан на сравнительно небогатом фактическом материале, и большин-
ство высказываний имеет значение провизорных гипотез, которые, однако,
стимулируют дальнейшее изучение. При современном состоянии наших
знаний все рассуждения о тохарах, их языке и происхождении не будут
убедительными, пока 1) не будет произведен полный анализ лингвисти-
ческого материала, добытого в Восточном Туркестане, 2) не будут приведе-
ны в известность еще неиспользованные китайские источники о тохарах (=

5 Можно предположить, что возникновение труднопреодолимого догмата об идентичности китайцев —

серов и гуннов — фрунов уходит корнями во времена миссий Рубрука и Плано Карпини. Остается
открытым вопрос, если китайцы — это серы, то кто же тогда хины (сины)?
6 Насколько шатки доводы в пользу подобных самоназваний, производных от названий городов, можно
судить по записям середины XIX в., принадлежащих перу Ч. Валиханова. «Туземные жители Малой
Бухарии общего народного имени не имеют, а называют себя по городам...» (Валиханов, 1986, с. 167).

 13
юе-чжи) и еще раз проверены запутанные взаимоотношения раннекитай-
ских и западных сведений о тохарах и, наконец, 3) не будет выяснен пре-
обладающий среди них антропологический тип» (Умняков, 1940, с. 193).
В качестве четвертого пункта хотелось бы добавить проведение археоло-
гических исследований.
Лингвисты, в отличие от историков, опирались на реальный факти-
ческий материал, благодаря чему достигли существенного прогресса
в определении природы и места тохарского языка в общей индоевро-
пейской семье. После того как было установлено наличие двух тохарских
языков (а не диалектов), отличающихся необыкновенной архаичностью,
выяснилось, что они относятся к западной группе centum индоевропей-
ских языков 7. Этот факт особенно сильно впечатлил исследователей, по-
скольку подрывал саму основу сравнительного языкознания — тради-
цию деления индоевропейских языков на языки centum и языки satem
(Иванов, 1959, с. 12).
Первоначально лингвисты обратили внимание на сходство тохарских
языков с итало-кельтским (Х. Педерсен, Ж. Вандриес, Ф. Зоммер, А. Вальде,
Ж. Шарпантье), против чего категорически возражал Й. Покорны, рас-
сматривавший тохарский как фракийский или фрако-фригийский диа-
лект, родственный армянскому. В ходе дальнейших исследований иссле-
дователи обратили внимание на особо тесные связи, объединяющие то-
харский с фрако-фригийским, германским и балто-славянским (Р. Келлог,
Е. Швентнер, В. Краузе, В. Порциг, Э. Бенвенист) (Георгиев, 1958, с. 3–4).
Тохарская морфология и фонологическая система находят соответствие
в финно-угорских языках, существуют также лексические связи с хетт-
ским языком (Иванов, 1959, с. 11, 35–36).
Выдающийся французский лингвист Э. Бенвенист отнес тохарские язы-
ки к доисторической группе, граничившей, с одной стороны, с балтий-
ским и славянским языковым единством, с другой, греческим, армянским
и фрако-фригийским. По мнению автора: 1) у тохарского языка нет ничего
общего с индоиранским; 2) наличие в итало-кельтском и тохарском окон-
чаний медиопассива на -r является не свидетельством их связи, а пере-
житком общеиндоевропейского состояния; 3) сходство с германским име-
ется только в лексике; 4) возможно, тохарский и хеттский принадлежали
в древности к одной диалектной группе. В результате анализа степени род-
ства с перечисленными языками Э. Бенвенист предположил зону первона-
чального распространения тохарского — район степи юго-востока России
до Урала, но до периода распада «индоевропейцы обитали еще восточнее —
в киргизских или даже алтайских степях» (Benveniste, 1936; Бенвенист,
1959, с. 94, 100, 104–108).
В. Краузе, в свою очередь, также рассматривает наличие медиопас-
сивных окончаний на -r как характерный признак не только латинско-
го или древнеирландского, но и хеттского, фригийского и, очевидно, ар-
мянского языков. Наряду с этим отмечаются связи с балто-славянским,

7 Согласно господствоющей в сравнительном языкознании с конца XIX в. теории деления индоевро-

пейских языков на две группы — centum (западная) и satem (восточная).

14
которые, как можно понять, относятся к другому, более позднему време-
ни. Еще позже, уже в бассейне р. Тарим в тохарском появляются черты,
приобретенные в результате контакта с иранскими племенами. В тохар-
ском есть также неиндоевропейское влияние, оказанное каким-то агглю-
тинирующим языком, возможно, дравидским, но, вероятнее всего, финно-
угорским, кавказским или тем и другим вместе (Краузе, 1959, с. 76–81).
В. Краузе помещал прародину тохаров приблизительно между Днепром
и Уралом, с чем полностью соглашался В. Георгиев, который выделял гер-
манцев, балто-славян и тохаров в отдельную диалектную группу, распав-
шуюся, вероятно, в IV или IV–III тыс. до н. э. (Георгиев, 1958, с. 20).
Дж. Лэйн в статье «Tocharian: Indo-European and Non-Indo-European
Relationships» приводит полноценный критический анализ всех сложив-
шихся представлений о языке и прародине тохаров, в которой, в целом,
разделяет мнение Э. Бенвениста относительно места тохарского в си-
стеме индоевропейских и неиндоевропейских связей. Автор так же не-
доверчиво относится к доводам о предпочтительных связях тохарского
с кельтским и италийским, предпочитая настаивать на существовании
долгого периода особо тесных контактов между носителями тохарского
и фрако-фригийского (и, возможно, армянского), имеются доводы в поль-
зу явных соответствий в хеттском и греческом (Lane, 1970, с. 77–78, 83–
84). Относительно общих черт в тохарском и славянских языках Дж. Лэйн
утверждает: «It was no doubt with the Slavic speakers that the Tocharians had
their last Indo-European contacts before the very late influence of the Iranians
and Indians» (Lane, 1970, с. 79). Вслед за этим тохарские приобретают не-
которые черты, отражающие влияние прафинно-угорских языков, не ис-
ключены также контакты с  древнетюркскими или  какими-то ины-
ми диалектами алтайской семьи (Lane, 1970, с. 80). Дж. Лэйн отрицает
сколько-нибудь серьезное влияние на тохарский севернокавказских язы-
ков, в связи с чем не может согласиться с предположением о миграции то-
харов из причерноморский степей, тем более, в IX–VIII вв. до н. э., как ду-
мали многие ученые, отождествлявшие тохаров с киммерийцами. Автор
вновь акцентирует внимание на тохаро–финно-угорских языковых соот-
ветствиях и соглашается с версией Дж. Девото, что тохарами могла быть
какая-то часть фатьяновской культуры Центральной России. Ареал рас-
пространения культуры как нельзя лучше позволяет объяснить ранние
контакты пратохаров и с предками славян, и с угро-финнами (Lane, 1970,
с. 81). Дополнительным аргументом послужила весьма распространен-
ная в те годы так называемая «лососевая теория», согласно которой пра-
родина индоевропейцев была там, где водились лососевые породы рыбы 8.
Однако, как подчеркивает Дж. Лэйн, название лосося в германском, балт-
ском и славянском не вполне соответствует тох. В слову laks, которое озна-
чает просто «рыба» (Lane, 1970, с. 77, 82–83) 9.
Д. Адамс в определении места тохарского по отношению к языкам индо-
европейской семьи применил уже испытанный однажды статистический

8 О видах лососевых, ареале их обитания и слове «лосось» в индоевропейских языках см. Jamieson, 1988.
9 Похоже, тохары вообще слабо разбирались в рыболовной терминологии, не различая даже сорта рыбы.

 15
метод, несколько его модернизировав. В дополнение к фонетическим
и морфологическим признакам был использован подсчет лексических со-
ответствий. В результате предполагается близость пратохарского и прагер-
манского диалектов еще на стадии протоиндоевропейского единства; сле-
дующим по времени контактом и количеству соответствий является грече-
ский; меньше связей имеется с балтским, латинским, индийским и други-
ми диалектами. Греко-тохарские контакты осуществлялись на том же эта-
пе, когда оба они имели общение, по крайней мере, с одним неиндоев-
ропейским языком. Время обособления прототохарского Д. Адамс отно-
сит ко второй половине IV тыс. до н. э., когда носители тохарского поки-
дают так называемую «северо-западную группу», занимавшую терри-
торию между Эльбой и Днестром, к северу от Карпат. Данная диалект-
ная общность, по мнению автора, соответствует археологической куль-
туре шаровидных амфор (Globular Amphora culture), распространенной
в Восточной Германии, Польше, Галиции и Волыни, а также Румынии
и Молдавии. После ухода с этого пространства прототохары в первой по-
ловине III тыс. до н. э. контактировали с носителями греческого, возможно,
где-то в Молдавии. В движении на восток через причерноморские и ази-
атские степи они встретились с носителями праиндийского и вовлекли
в поход новые народы, «тохаризируя» их по пути в Китайский Туркестан
(Adams, 1984, с. 400–401).
Как всегда, совершенно оригинальную идею о происхождении тоха-
ров предложил в 1962 г. удивительный ученый В. Б. Хеннинг (1908–1967).
Изначально прототохары представляли собой большой и многочисленный
народ, состоявший из многих племен, говоривших на различавшихся меж-
ду собой диалектах. Поскольку архаичные тохарские языки отделились
от общеиндоевропейской общности относительно рано, они непременно
должны были попасть в сферу ближневосточного влияния и, соответствен-
но, оставить следы в письменной традиции Месопотамии. Если индоа-
рии после распада индоиранского единства обнаруживаются в источни-
ках около 1500 г. до н. э., значит, мы вправе ожидать упоминания о тохарах
в 2000 г. до н. э. или даже раньше. В этой связи автор обращает внимание
на имя страны и народа Guti (Kuti) или Gutium (Kutium), впервые встреча-
ющееся в клинописных документах, относящихся концу раннединастиче-
ского периода (XXIII в. до н. э.), аккадской династии времени правления
Нарам-Сина — одного из величайших завоевателей в истории Вавилона.
В. Б. Хеннинг приводит отрывок из «Хроники Вейднера», где описывается
ярость бога Мардука, обращенная против Нарам-Сина, орудием которой
выступают орды Gutium. Под ударами гутиев Аккадское царство пришло
в упадок и пало, в Месопотамии наступил период правления т. н. «кутий-
ской династии» (около 2100 г. до н. э.), длившийся, по разным подсчетам,
91 или 124–125 лет. Для управления подчиненными территориями гутии
избрали местом своего пребывания горы Западного Ирана, где-то в долине
Нижнего Заба, и пришли они туда относительно недавно, еще при жизни
Нарам-Сина. В. Б. Хеннинг отдает должное мнению германского ученого
А. Унгнада о приходе гутиев с Востока, точнее, из «Русского Туркестана»,
но сам рассматривает в качестве вероятной точки исхода степи Южной

16
России, откуда гутии проникли в Месопотамию через Дербентский пере-
вал 10 (Henning, 1978, с. 217–219).
После ухода гутиев из Месопотамии какая-то часть этого народа оста-
лась на северных границах, и время от времени упоминания о них, не-
редко в качестве объекта работорговли, можно найти и в последующие
эпохи. Часто в древних текстах, к примеру, в надписи Хаммурапи (1792–
1750 гг. до н. э.), указывается на физическое и этническое отличие погра-
ничных народов, «чьи холмы далеки и чьи языки странны», от жителей
«нижних земель». Надпись Хаммурапи наряду с Gutium содержит назва-
ние страны Tukriš, чьи земли располагались где-то к востоку или северо-
востоку от Gutium. Также Tukriš (вместе с Gutium) и ее царь Kiklipatalli упо-
мянут в повести из Богазкёя о доисторическом царе Элама. Постоянно про-
являющаяся территориальная и хронологическая взаимосвязь Гутиум
и Тукриш позволила В. Б. Хеннингу предположить, что «Tukri and Guti
were two closely allied brother nations that came together to Western Persia
and who left it together shortly before the end of the third millennium» (Henning,
1978, с. 220–221). В самом конце III тыс. до н. э. эти народы мигрирова-
ли из Западного Ирана в Китай, где рассеялись на обширном простран-
стве от Китайского Туркестана до провинции Ганьсу западнее р. Хуанхэ 11.
Часть населения стала вести оседлый образ жизни, другая часть — кочевой,
что со временем, наряду с географическим фактором, обусловило языковое
обособление. Из Западного Ганьсу более подвижные кочевники продвину-
лись дальше на восток, где около II в. до н. э. попали в поле зрения китай-
ских хронистов, которые зафиксировали их самоназвание Guti двумя иеро-
глифами, звучащими в современном китайском как Yüe-chih. Таким обра-
зом, Guti (отсюда Kuči) и Yüe-chih абсолютно эквивалентны, тогда как на-
звание Tukri идентично позднейшим Tuγri и Tuχār. В позднейшее время
как Tuγri, так и Kuči могли служить для политического и географическо-
го обозначения всей страны, протянувшейся от Кучи до Турфана и извест-
ной как «Земля четырех Tuγri»: Kuči (тюрк. Küsän) на западе, Argi/Qarašahr
на востоке, Turfan на северо-востоке и район к северу от Турфана — Bišbalik
(Henning, 1978, с. 221–226).
Гипотезу В. Б. Хеннинга, за исключением тезиса о приходе предков то-
харов из южнорусских степей, всецело поддерживают Т. В. Гамкрелидзе
и Вяч. Вс. Иванов. Авторы еще раз внимательно рассмотрели хронологию со-
бытий ближневосточной истории, связанных с Guti (Kuti). Первые письмен-
ные свидетельства о вторжениях гутиев в северные области Месопотамии
относятся ко времени Шаркалишарри (начало правления около 2230 г.),
сына и наследника Нарам-Сина. После периода «кутийского господства»,
в старовавилонский период (начало II тыс. до н. э.) сообщения о Kuti отно-
сятся к более отдаленным северо-восточным областям, где они периодиче-
ски вступают в союзы с такими же чужими (т. е. не жителями Вавилонского

10 По аналогии с ближневосточной ситуацией в конце III тыс. до н. э. приводятся данные Геродота

о вторжении киммерийцев и скифов в конце VIII в. до н. э.
11 Подтверждение своей идеи В. Б. Хеннинг находит также при сопоставлении археологических ма-
териалов из доисторического Ирана и Древнего Китая, опубликованных Э. Херцфельдом: сходство
их настолько несомненно, что исключает всякую возможность независимого происхождения.

 17
царства) народами. Упоминаются гутии и в клинописных текстах новова-
вилонского и новоассирийского периодов, но, по мнению авторов, это всего
лишь дань традиции и обозначение географического пространства, а не кон-
кретного этноса 12 (Гамкрелидзе, Иванов, 1989, с. 14–18).
Tukri в старовавилонский период (начало II тыс. до н. э.), в отличие от Kuti,
прославились не набегами и войнами, а ремеслами и торговлей. Тукри
производили металлические сосуды и художественные крашеные тка-
ни, из-за чего в аккадский язык вошло понятие «tukrašhu» — «à la toukri».
Из шумерского гимна о Тильмуне можно понять, что страна Тукриш по-
ставляет ляпис-лазурь и переправляет золото из страны Харали, поэтому
Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов допускают возможность расположе-
ния Tukri между современными городами Керманшах и Хамадан. В над-
писи Хаммурапи из Ура Элам, страна гутиев, Субарту и Тукриш упомяну-
ты вместе, точно так же в богазкёйских текстах правители Элама, Луллу
и Тукри перечислены совместно. В надписи Шамши-Адада I сообщается
о дани Тукри и Верхней Страны, и, наконец, согласно ассирийскому геогра-
фическому трактату о размерах царства Шаррукина Аккадского, Тукриш
располагался к северу от Элама, где-то в 640 км от центра Месопотамии
(Гамкрелидзе, Иванов, 1989, с. 23).
Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов, как раньше и В. Б. Хеннинг, при-
ходят к выводу, что прототохарский язык уже к III–II тыс. до н. э. состо-
ял из двух отдельных диалектов, обусловивших сложение известных
по средневековым текстам из Восточного Туркестана языков Kuči и Tuγri.
Реконструкция древнейшей истории тохарских языков в изложении авто-
ров в общих чертах выглядит следующим образом (Гамкрелидзе, Иванов,
1981, с. 23–26; 1984, с. 371–428; 1989, с. 23–35; Иванов, 1992а, с. 7–29):
1. К  V  тыс. до  н. э. позднеиндоевропейская общность распадает-
ся на два диалектных ареала. Тохарский входит в одну группу с хетт-
ским, италийским, кельтским и фригийским; другая группа включает
греческий, армянский, индоиранский и, вероятно, германский и балто-
славянский диалекты.
2. В V – начале IV тыс. до н. э. вслед за выделением общеиндоевропей-
ского ареала анатолийского тохаро-кельто-италийская общность распа-
дается: тохарский уходит из первоначального ареала, кельто-италийская
диалектная общность объединяется с «древнеевропейской».
3. В IV–III тыс. до н. э. осуществляются долговременные контакты тохар-
ского с анатолийским, а также диалектами армяно-греческо-индоиранской
группы, которые имеют объединяющие их черты.
4. Не позднее III тыс. до н. э. носители армяно-греческо-индо­иранс­кого
диалекта остались в Передней Азии, в то время как прототохары примкну-
ли к носителям древнеевропейских диалектов — кельтским, италийским,
иллирийским, германским, балто-славянским.
5. В конце III–II тыс. до н. э. тохары вместе с носителями западноиндо-
европейских диалектов мигрировали через Среднюю Азию, на территории

12 Этому мнению противоречат упоминания рабов–гутиев, изредка встречающиеся в тех же клино-

писных текстах начала I тыс. до н. э.

18
которой не позднее II тыс. до н. э. контактировали с носителями восточно-
иранского диалекта (разумеется, после распада индоиранского единства) 13.
Контакт с восточноиранским, продолжавшийся на протяжении всей исто-
рии тохарских языков, начинается уже либо в процессе миграции тохаров
на восток, или предшествовал ей. Наиболее ранние контакты тохарского
с иранским восходят к I тыс. до н. э. и связаны не столько с авестийским
и древнеперсидским языками, сколько с каким-то неизвестным древнеи-
ранским диалектом, вероятнее всего, далеким предком современного осе-
тинского (Pinault, 2002, с. 245).
6. До рубежа II–I тыс. до н. э., вероятно, в пределах Средней Азии обра-
зуются многочисленные финно-угорские и тохарские лексические и фо-
нологические схождения, на основании чего предполагается даже двуя-
зычие контактировавших групп прототохарского и прафинно-угорского
населения.
7. По-видимому, к I тыс. до н. э. относятся заимствования из тохарских
диалектов, выявленные уже в раннем (до отделения прабулгарского) пра-
тюркском языке. Особо отмечается, что «некоторые же из предполагаемых
заимствований в пратюркском языке восходят либо к неизвестному нам диа-
лекту пратохарского, либо к близкородственному индоевропейскому языку»
(Иванов, 1992а, с. 14). Тохарская система и форма письменных знаков послу-
жила также моделью для тюркского рунического письма. Тохаро-тюркское
взаимодействие продолжалось с перерывами на протяжении всего перио-
да письменной истории тохарских языков, часто служивших для переда-
чи восточноиранских и санскритских слов в древнетюркский, а также мон-
гольский языки. Допускается возможность ранних контактов тохаров с но-
сителями восточноалтайских языков, таких как корейский.
8. К III в. до н. э. относятся факты первых контактов тохарского и древ-
некитайского языков, причем заимствование слов происходило как из то-
харского в китайский, так и наоборот. Вяч.  Вс. Иванов особо обращает
внимание, что не нужно преувеличивать, как иногда бывает, масштабы
тохаро-китайского взаимодействия, поскольку задолго до этого уже су-
ществовали связи индоевропейских и сино-тибетских диалектов, датиру-
емые намного более ранним временем. «Часть бесспорных и очень ранних
индоевропейско-китайских языковых и культурных связей можно отнести
на счет не исторических тохаров, а некоторых других, позднее исчезнув-
ших индоевропейских племен, распространявшихся на восток Евразии»
(Иванов, 1992а, с. 15–16, сноска 17) 14.
В ходе новейших исследований в области сравнительного языкознания
выявляется некий неизвестный центральноазиатский язык. Г. Карлинг, от-
мечая известный факт отсутствия связей тохарского и общеиндоиранско-
го, рассматривает вопросы контактов тохарского с индоарийским, происхо-
дивших, вероятно, не позднее II тыс. до н. э. В результате обнаруживается

13 Армяно-греко-индоиранская диалектная общность сначала распадается на гречес­к ий и армяно-

индоиранский; не позднее начала III тыс. до н. э. происходит обособление индоиранского и армян-
ского; распад индоиранского относится к концу III тыс. до н. э. Признаки контактов тохарского с об-
щеиндоиранским отсутствуют.
14 Отдельные ранние заимствования, зафиксированные в древнекитайском языке уже в эпоху Чжоу (XI–
IX вв. до н. э.), вероятнее всего, не являются тохарскими по происхождению (Carling, 2005, с. 56–57).

 19
ряд ранних заимствований и в прототохарский, и в индоиранский/ранний
индоарийский (вероятно, и в китайский) из одного и того же неизвестно-
го языка–донора, существовавшего некогда в Центральной Азии (Carling,
2005, с. 52–54, 66).
Для обозначения населения Восточного Туркестана древние китай-
цы использовали термин «да (большие) юечжи» — племенной союз, в ко-
торый, вероятно, входили и тохары. После поражения от хунну в 174 г.
до н. э. они ушли в Среднюю Азию, в конце II в. до н. э. сокрушили Греко-
Бактрию и основали могущественную Кушанскую империю, существо-
вавшую до середины III в. н. э. Проблема согласования этнонимов юеч-
жи — тохары — кушаны, титулов и имен царей Кушанской династии со-
ставила суть пресловутой «тохарской проблемы», так блестяще освещен-
ной и сформулированной И. Умняковым и весьма далекой от разреше-
ния даже в наши дни.
Последовательность событий истории юечжи детально изложена в спе-
циальной статье Ю. Н. Рериха. Первоначально орда да юечжи, в которую
могли входить и другие этнические элементы, занимала пространство
между оазисом Дуньхуан на западе и городом Ганьчжоу в провинции
Ганьсу на востоке, в том числе южномонгольский степной пояс на севе-
ре. Между 174 и 165 гг. до н. э. да юечжи вынуждены были уйти на запад,
к Тян-Шаня, чему хунну всячески стремились воспрепятствовать. В райо-
не Восточного Тянь-Шаня юечжи встретились с племенем усунь, «сармат-
ским по происхождению (<*o-swen<asiani<as~os)», кочевья которого охва-
тывали земли между Лобнором на юге и Алтаем на севере. Будучи с 176 г.
до н. э. данниками хунну, усуни в 160 г. до н. э. способствовали очередно-
му разгрому юечжи, добившись, таким образом, политического господ-
ства над ними и оттеснив еще дальше на запад. К западу от озера Иссык-
Куль юечжи столкнулись с племенами саков (сэ), заставив последних пере-
двинуться на юго-запад, в Согдиану. Двигаясь вслед за ними, юечжи меж-
ду 133 и 129 гг. до н. э. расположили свою ставку около Цзяньшичэна, ве-
роятно, где-то в Согдиане. Около 130 г. до н. э. они, переправившись через
Амударью, вторглись в Греко-Бактрию, но в 128 г. до н. э. главная их став-
ка еще находилась к северу от Амударьи (Рерих, 1963, с. 118–121). На захва-
ченных землях, коренное население которых было ираноязычным, юечжи
образовали пять владений: Сюми, Шуанми, Гуйшуан, Сидунь и Думи. Где-
то в середине I в. до н. э. правитель Гуйшуана по имени Куджула Кадфиз
подчинил все прочие владения и стал основателем Кушанской империи,
известной под названием Кушаншахр 15 (Крюков, 1988, с. 235–240). Имена
кушанских правителей, таких как Канишка, Хувишка, Васишка, включа-
ющие суффикс -šk-, Вяч. Вс. Иванов предлагал объяснить происхождени-
ем из тохарского, но встретил резкое противодействие со стороны специ-
алистов по иранскому языкознанию. Иранские этимологии лучше подхо-
дят для перечисленных имен, хотя и не подтверждаются на материалах
бактрийского языка (Иванов, 1992а, с. 19).

15 Наиболее раннее упоминание названия Тухоло — Тохаристан датируется 383 г. н. э. (Литвинский,
Соловьев, 1985, с. 119).

20
 Одни исследователи ставят знак равенства между асиями, исседона-
ми, кушанами и усунями, с одной стороны, и юечжи, тохарами и масса-
гетами, с другой, настаивая на ираноязычности обеих групп (Бернштам,
1947) 16. Некоторые ученые утверждают тезис об идентичности тохаров, усу-
ней и больших юечжи, говоривших, по их мнению, на иранском (сакском)
языке (Enoki, Koshelenko, Haidari, 1996, с. 174), и видят в создателях ру-
кописей на тохарских А и В только малых юечжи (Tarn, 1997, с. 285–289).
Многие придерживаются сформулированной еще в 20-е гг. XIX в. вер-
сии A. Rémusat – J. Klaproth о тождестве больших юечжи и массагетов
(Franke, 1904; Толстов, 1940, с. 207; 1948, с. 242–245). И. В. Пьянков отрица-
ет взаимосвязь этнонима юечжи с именами массагетов или скифов, этно-
нима тукри аккадских источников и тохаров, но предлагает вполне здра-
вое решение дилеммы тохары–юечжи. По мнению автора, тохары явля-
лись оседлым населением оазисов Таримского бассейна, находившимся
под управлением номадов асиев–юечжи, а в языковом отношении юечжи
были юго-восточными иранцами (Piankov, 2010, с. 103–104).
В среднеазиатской археологии давно утвердилось мнение о связи под-
бойных и  катакомбных захоронений с  юечжи (А. М.  Мандельштам,
Б. А. Литвинский, Ю. А. Заднепровский, Б. И. Вайнберг). Эти курганные мо-
гилы имеют определенное сходство с памятниками сарматского круга, от-
чего О. В. Обельченко предполагал видеть в юечжи одно из сарматских пле-
мен. Однако А. М. Мандельштам указал на существенное отличие погребений
Согда и Северной Бактрии: в первых ориентация костяков южная, в Бактрии
преобладает северная. Другие исследователи видят юечжи в пазырыкской
культуре Горного Алтая, что подразумевает включение их в евразийский круг
степных ираноязычных племен, но имеющиеся на территории Бактрии по-
гребения явно отличаются от пазырыкских, да и захоронений лошадей не об-
наружено (см. Захаров, 2002, с. 447–452). Ради объяснения взаимосвязи юеч-
жи и тохаров приверженцы «пазырыкской» версии предложили совершенно
искусственное построение, согласно которому юечжи разделялись на север-
ную и южную группы. Северные юечжи отнесены к скифо-сакской, т. е. вос-
точноиранской общности, южные юечжи предположительно являлись тоха-
рами (Кляшторный, Султанов, 2004, с. 62–68). Надо сказать, что ни в исто-
рических источниках, ни в археологических материалах Средней Азии не со-
держится ни малейшего намёка на столь странную интерпретацию.
И раньше, и сейчас большинство исследователей сходятся в том, что дан-
ные китайских хроник о юечжи соответствуют сведениям греко-римских
источников II в. до н. э. – II в. н. э. о тохарах. Среди народов, завоевавших
Греко-Бактрию, помимо асиев, пасианов и сакараулов, названы тохары.
Около 128 г. до н. э. владение юечжи уже располагалось по Амударье, в 124
или 123 г. до н. э. парфянский царь Артабан был убит во время войны с тоха-
рами (Pulleyblank, 1966, с. 25). В то же время приводятся названия племени
Θαγουροί, гор Θάγουρον и города Θογαρα πόλις, расположенного на восточ-
ной оконечности торгового пути в Ганьсу. О тохарах писал около 125 г. н. э.

16 К сожалению, мы мало что знаем о языках перечисленных народов, как, впрочем, и большинства

остальных.

 21
Дионисий Периегет: «И тохары, фруны и варварские народы серов, — они,
отвергая быков и тучных овец (или коз), собирая пестрые цветы в пустын-
ной стране, изготовляют одежды искусные, знаменитые, окраской подоб-
ные цветам луговой травы; не напрасно бы с этим и труд пауков состязался»
(Пьянков, 1986, с. 9; 1988, с. 193). Городом Тогара считается г. Ганьчжоу, одна-
ко Ю. Н. Рерих обращает внимание, что в одном документе на восточноиран-
ском языке упоминаются вместе и город Тогара и город Ганьчжоу (ka.mācū).
Возможно, городу Тогара больше соответствует г. Увэй (Лянчжоу), в котором
жил и работал Кумараджива (344–413 гг.), прославившийся своими пере-
водами на китайский язык 17. Тохароязычный уроженец Кучи, тохар по ма-
теринской линии Кумараджива переводил санскритское слово «tukhāra»
как «сяо юечжи» (Рерих, 1963, с. 121–122; Иванов, 1992а, с. 26).
Малыми (сяо) юечжи стала называться та часть племени больших юеч-
жи, которая осталась в кочевьях усуней, и именно в них Ю. Н. Рерих видит
создателей тохарских текстов V–VIII вв. н. э. Одни поколения сяо юечжи по-
прежнему жили в Ганьсу, в горах Наньшань: в 121 г. до н. э. они занимали
район между Сучжоу и Ганьчжоу и постепенно смешалась с тибетскими пле-
менами цянов. Другие обитали в горах к юго-западу от Дуньхуана, в 100 ли
к югу Ганьчжоу, где упоминаются еще в 932–942 гг. н. э. Племя чжунъюань,
обитавшее к западу от Дуньхуана и южнее Лобнора, также считалось потом-
ками малых юечжи. В тибетской литературной традиции имеются сведения
о двух тохарских провинциях: на северо-востоке и северо-западе Тибетского
нагорья, к юго-западу от Памира (Рерих, 1963, с. 121).
С малыми юечжи, вероятно, связано происхождение известных по гре-
ческим письменным источникам кидаритов, племенное название кото-
рых происходит от имени их предводителя Кидары. В китайских хрони-
ках он выступает как правитель юечжи Цидоло (kjie-tâ-lâ), возглавивший
поход в Северную Индию и Среднюю Азию где-то во второй половине IV в.
н. э. Похоже, этимология отдельных имен юечжи, в том числе малых юечжи,
находит соответствие в тохарских языках, как предполагал Э. Пуллиблэнк,
на обзоре работ которого хотелось бы остановиться отдельно.
Э. Пуллиблэнк исходит из установленного факта, что носители тохар-
ского после отделения от общеиндоевропейской семьи долгое время на-
ходились в изоляции, контактируя лишь с неиндоевропейскими языками.
Вне зависимости от того, где располагалась прародина индоевропейцев,
на востоке или на западе, тохары всегда располагались восточнее индои-
ранцев, и следы их присутствия надо искать в доисторических культурах
Китая. В качестве претендента рассматривается археологическая культура
Цицзя (2300–1800 гг. до н. э.), охватывавшая территорию от восточной ча-
сти Ганьсу до провинции Цинхай. В исторический период для Китая бли-
жайшими представителями индоевропейской семьи были тохары, посе-
лившиеся на северной окраине Таримского бассейна не позднее арийско-
го вторжения в Индию во II тыс. до н. э. и даже еще раньше (Pulleyblank,
1966, с. 14, 29, 35; Pulleyblank, 1983, с. 457–458).

17 По досадному недоразумению деятельность Кумарадживы иногда связывают с территорией

Тохаристана — Тухоло китайских письменных источников.

22
 Э. Пуллиблэнк видит в китайском названии Даюань — Ta-yüan эт-
ноним *Taxwar, откуда происходит греческое τόχαροι, и соглашается
с Дж. Марквартом по поводу идентичности юэчжи (Yüeh-chih=*Ywati) и на-
рода ятии (’Ιάτιοιа) Птолемея, жившего в верховьях Яксарта (Сырдарьи).
Название древней столицы государства Даюань — города Гуйшань (Kuei-
shan) отражает имя кушан (Kushan), что является еще одним аргументом
в пользу изложенной версии 18. Особо указывается на тесные связи, объ-
единяющие, по китайским источникам, юечжи, усуней, жителей владе-
ний Давань и Канцзюй (K‘ang-chü), но совершенно отрицается общепри-
нятая локализация государства Давань в Ферганской долине. По мнению
Э. Пуллиблэнка, кроме обитателей оазисов Таримского бассейна, во II в.
до н. э. существовал еще целый ряд народов, говоривших на тохарских
языках. К ним относятся малые юечжи (*Ywati) в Ганьсу, усуни (Wu-sun)
к северу от гор Тянь-Шань, Канцзюй, Даюань и собственно большие юеч-
жи (Pulleyblank, 1966, с. 22–29, 36). Позже последовало уточнение: в оа-
зисах северного и восточного Синьцзяна располагались тохароязычные
города-государства, а кочевники, родственные им по языку, жили в Ганьсу
и Тянь-Шане (Pulleyblank, 1983, с. 460). В последующих работах отстаива-
ется та же точка зрения: Канцзюй и усуни, как и юечжи, вероятнее всего,
говорили на тохарском языке (Pulleyblank, 1999, с. 154).
А. К. Нарайн основное внимание уделяет вопросу происхождения тоха-
ров–юечжи, пытаясь разрешить дилемму: были они автохтонным населе-
нием Китая или пришли с запада, как полагает большинство исследовате-
лей. В. Б. Хеннинг предполагал движение прототохар через Кавказ из юж-
норусских степей, сначала в Месопотамию, оттуда в Восточный Туркестан.
А. Унгнад считал, что предки тохар жили сначала в Русском Туркестане,
Э. Пуллиблэнк видел их на границе Китая уже с конца III тыс. до н. э. (Qijia
culture). В целом, все они, так или иначе, исходят из «курганной теории»
М. Гимбутас, и, соответственно, прототохар рассматривали в связи с та-
кими археологическими культурами как афанасьевская, андроновская и,
по мнению Н. Л. Членовой, карасукская. Из существующих в то время мне-
ний А. К. Нарайн присоединился к версии Э. Пуллиблэнка относительно
тохарской принадлежности культуры Цицзя, но идет еще дальше. Автор
новой, совершенно оригинальной теории ссылается на предположение ав-
торитетного китайского археолога о якобы существующей преемственно-
сти культур Яншао и Цицзя, с одной стороны, и надуманной стратигра-
фической последовательности между Цицзя и культурами расписной ке-
рамики Синьцзяна, с другой. В итоге А. К. Нарайн заключает, что неоли-
тическая культура Яншао создана автохтонным населением, говорившим
на тохарском или каком-то другом, не дошедшим до наших дней индоев-
ропейском языке группы centum. Следовательно, движение юечжи на за-
пад во II в. до н. э. было не возвратным моментом, а последней миграцией
«первых» индоевропейцев из прародины (Narain, 1987, с. 12–16) 19.

18 По мнению Э. Пуллиблэнка, до китайских походов за «небесными конями» в 101 г. до н. э. столицей

Давани был город Эрши — Erh-shih (Pulleyblank, 1966, с. 26).
19 Первым движением предков тохаров–юечжи на запад, по А. К. Нарайну, надо полагать, было втор-
жение Guti в Месопотамию в конце III тыс. до н. э.

 23
I.2. Археологический аспект «тохарской проблемы»
Долгие годы археологи, историки и, порой, лингвисты не оставляют по-
пыток найти приемлемую для отождествления с предками тохар архе-
ологическую культуру. После того, как было оставлено первое впечат-
ление о тохарах как азиатских кельтах, пришедших из Европы, возник-
ла обратная тенденция, близкая той, что высказал А. К. Нарайн. В 1913 г.
С. Фейст предположил, что тохары в составе индоевропейской семьи изна-
чально обитали в области Окса и Яксарта, откуда несколько позже ушли
в Китайский Туркестан. По Э. Мейеру, предки исторических тохар отста-
ли на востоке после того, как одна часть индоевропейцев из центрально-
азиатского плоскогорья ушла на запад, а другая часть — на юго-восток,
в Иран и Индию. В то же время по-прежнему отстаивалось мнение о за-
падноевропейском происхождении тохар, главным аргументом которой
являлась пресловутая «лососевая теория», создателем которой являет-
ся Й. Покорны. Ядро тохарской общности должно было находиться на ре-
ках, где водился лосось, в соседстве с предками славян, указывалось даже
на междуречье Вислы и Одера (Умняков, 1940, с. 191–193). Б. Грозный, судя
по карте древнейших переселений народов, видел в тохарах ветвь индоев-
ропейцев, отклонившуюся на юг от общего западного направления дви-
жения из глубин Центральной Азии (Грозный, 1940, с. 42, рис. 5). Точка
зрения Э. Бенвениста известна: после ухода индоевропейцев из киргиз-
ских или даже алтайских степей на запад тохарское единство заняло тер-
риторию между Днепром и Уралом, «север и центр Европы исключает-
ся по лингвистическим соображениям» (Benveniste, 1936, с. 239–240;
Бенвенист, 1959, с. 107–108). В. Краузе и В. Георгиев, исходя из наличия
в тохарском финно-угорского субстрата, соглашаются с мнением о лока-
лизации прародины тохаров приблизительно между Днепром и Уралом
(Георгиев, 1958, с. 20).
Дж. Девото видит тохаров в создателях фатьяновской культуры (Devoto,
1962, с. 359). П. Бош-Гимпера на карте расселения индоевропейских на-
родов в эпоху бронзы (около 1500 гг. до н. э.) поместил тохаров к северу
от Карпат, в Волыни, с чем, разумеется, не согласилась М. Гимбутас, кото-
рая не находит никаких доказательств подобной локализации, ни архео-
логических, ни лингвистических (Gimbutas, 1963, с. 14, 26). Тем не менее,
это не помешало Д. Адамсу, как сказано выше, попытаться найти линг-
вистическое обоснование для отождествления прототохар с носителями
культуры шаровидных амфор второй половины IV тыс до н. э. (Adams, 1984,
с. 401). М. Гимбутас никогда не обращалась специально к проблеме про-
исхождения тохаров, однако, учитывая лингвистическую связь тохарско-
го с германским, славянским и балтским языками, полагает, что прото-
тохары в эпоху бронзы тоже должны были находиться в Европе (Gimbutas,
1986, с. 330). Х. Томас сначала отождествлял прототохаров с какой-то ча-
стью андроновской общности, но позже обходит этот вопрос молчанием,
соглашаясь только с мнением об андроновской культуре как индоиран-
ской или арийской (Thomas, 1982, с. 81; 1992, с. 19–20).

24
 Многие исследователи хотели бы связать происхождение тохаров с си-
стемой европейских культур воронковидных кубков (Funnel Beaker culture),
шнуровой керамики (Corded Ware culture) и шаровидных амфор (Globular
Amphora culture), хотя по поводу их взаимосвязи до сих пор еще остается
очень много вопросов. Так в 1958 г. у лингвиста Б. В. Горнунга возникла
идея о соответствии прототохаров и создателей среднеднепровской и аба-
шевской культур эпохи бронзы, с чем не согласились ни археологи, изучав-
шие среднеднепровскую культуру (А. И. Тереножкин), ни археологи, раска-
пывавшие памятники абашевской культуры (О. Н. Евтюхова, А. Д. Пряхин).
А. Д. Пряхин вообще усматривает истоки абашевской культуры не в фатья-
новской или среднеднепровской, а в древнеямной культурно-исторической
общности, отчего присоединяется к мнению о принадлежности абашев-
ских племен к индоиранской языковой группе (Пряхин, 1971, с. 200–201;
1977, с. 135–137). Часто ссылаются на мнение Л. А. Лелекова о том, что аба-
шевцы являлись прототохарами, однако дословно автор писал о них сле-
дующее: «... абашевцы же — либо какая-то ветвь индоиранского массива,
либо тохары» (Лелеков, 1982, с. 36).
В поисках археологического соответствия прототохарам наиболее, ка-
залось бы, удачный выбор был сделан в отношении афанасьевской культу-
ры — крайне восточного, по мнению многих исследователей, анклава ям-
ной культурно-исторической общности (Даниленко, 1969, с. 234; Mallory,
1989, 62–63; Renfrew, 2002a, с. 12–13) 20. Е. Е. Кузьмина более осторож-
на в своих выводах, подчеркивая, что если участие афанасьевской куль-
туры в сложении таримских могильников будут доказано, это позволит
решить важнейшие проблемы этногенеза Старого Света (Kuzmina, 1998,
с. 70). Развернутое обоснование этой гипотезы предложено в работах
Вл. А. Семенова и В. А. Посредникова. Вл. А. Семенов называет крайним
юго-восточным памятником афанасьевской культуры могильник Шатар-
Чулуу, что «свидетельствует о продвижении какой-то группы афанасьев-
цев в глубинные районы Монголии». На южном направлении к афанасьев-
ским древностям автор безоговорочно относит материалы из могильни-
ков, расположенных на севере и юго-востоке Синьцзян-Уйгурского авто-
номного округа КНР: Кээрмуци в уезде Алтай и Гумугоу близ озера Лобнор.
Это означает, что афанасьевцы из Минусинских степей или Алтая распро-
странились в Туву, затем в Монголию, где «могли вступить в контакт с куль-
турами восточно-азиатской расписной керамики, памятники которой в не-
большом числе открыты в Южной Гоби». Предполагается также возмож-
ное участие европеоидной афанасьевской культуры в сложении культур
Цицзя в Китае и Окунево в Саяно-Алтайском нагорье. Окуневская куль-
тура Тувы и культура расписной керамики Синьцзяна рассматриваются
как сохранившиеся остатки древнего афанасьевского населения, связанно-
го происхождением с восточноевропейским энеолитом, и, соответственно,
афанасьевцы являлись носителями прототохарских языков. Отмечаются
многочисленные аналогии (в том числе сходство антропологического типа),

20 Если прототохары соотносятся с афанасьевской культурой, генетически связанной с ямной общно-

стью, тогда придется признать, что ямная культура не может принадлежать индоиранцам, посколь-
ку признаки языковых контактов тохарского с общеиндоиранским отсутствуют.

 25
объединяющие афанасьевскую культуру с ямной культурно-исторической
общностью, особенно с северокавказским ее вариантом, новотиторовской
культурой Прикубанья (Семенов, 1993, с. 26–29).
Несколько позже А. В.  Варенов подверг тщательному анализу ма-
териалы из 32 коллективных захоронений в каменных ящиках близ
Кээрмуци и датировал их XIII–VIII или даже X–VIII вв. до н. э. 21 (Варенов,
1999, с. 53–56). Во второй, более развернутой статье А. В. Варенов об-
ращается к вопросу, на основании чего могильник Гумугоу считается
«афанасьево-андроновским», а Кээрмуци, по мнению Ю. А. Заднепровского
и Вл. А. Семенова, входит в круг афанасьевской культуры. В. И. Молодин
и С. В. Алкин уже тогда не признали афанасьевскую или андроновскую
природу материалов из Гумугоу, однако могильник Кээрмуци, а также
Сыдуйтуцю возле Урумчи, сочли афанасьевским. При ближайшем рас-
смотрении археологических материалов и правильном переводе китай-
ских терминов выяснилось, что конструкция могильных сооружений и по-
гребального обряда, аналогии керамике, бронзовым и каменным изде-
лиям (в том числе каменным наконечникам стрел) не дают оснований
для сопоставления с памятниками афанасьевской культуры. В заключе-
ние А. В. Варенов призвал «с осторожностью подходить к безоговорочно-
му включению всего Северного Синьцзяна в ареал распространения клас-
сической афанасьевской культуры» (Варенов, 1998, с. 60–65).
Часто ссылаются на находки в Синьцзяне фрагментов керамики степ-
ного облика, собранной экспедицией А. Стейна, которую периодически
приписывают то афанасьевской культуре, то андроновской. Она была
обнаружена вместе с микролитами на развеянных стоянках в бассейне
Яркенд-дарьи и в дельте Курук-дарьи, на западе и юго-западе Синьцзяна
(Stein, 1981, табл. XXII–XXIII). По мнению С. П. Толстова, фрагменты ке-
рамики и сопутствующий кремневый инвентарь являются типичными
для кельтеминарской культуры (Толстов, 1948, с. 64). В. А. Ранов подчер-
кивает сходство наконечников стрел из сборов А. Стейна с подобными из-
делиями из кельтеминарских поселений и могильника Заманбаба, ука-
зывая, что их можно отнести как к неолиту, так и к эпохе ранней бронзы
(Ранов, 1988, с. 102). Новейшие исследования в этом районе, на поселении
Сулэтанбаэ возле Кашгара (Suletangba’e), подтверждают указанный, кель-
теминарский круг аналогий (Mei, 2000, с. 9, 59).
Л. С. Клейн в поисках прототохаров рассматривает три археологиче-
ские культуры эпохи бронзы Южной Сибири — афанасьевскую, андро-
новскую и карасукскую. Выбор пришелся на карасукскую культуру, по-
скольку, по мнению Э. А. Новгородовой, комплексы и отдельные находки
этого типа широко распространены в Северном Китае. Происхождение
карасукской культуры выводится из фатьяновской, которая, в свою оче-
редь, «видимо, представляет собой материальную основу выделения то-
харских языков из индоевропейской общности» (Клейн, 2000, с. 180–185).
А. В. Варенов, специально занимавшийся вопросами распространения
изделий карасукского облика, в двух словах дал характеристику одной

21 Китайские археологи, раскапывавшие могильник Кээрмуци, датировали его III в. до н. э. – III в. н. э.

26
примечательной тенденции. «С давних пор среди археологов, занимавших-
ся эпохой поздней бронзы Сибири, Средней и Центральной Азии, приня-
то было уповать на малоисследованные просторы Восточного Туркестана
в плане решения проблемы происхождения и/или распространения кара-
сукской культуры» (Варенов, 1998, с. 65).
Отчасти в связи с карасукскими изделиями А. А. Ковалев на примере бо-
лее чем 300 бронзовых предметов, обладающих едиными типологически-
ми признаками, выделяет древнейшую общность под условным названи-
ем «культура Чаодаогоу» (XIII–XI вв. до н. э.). Общность «Чаодоугоу» яв-
лялась «мощным центром металлообработки с устойчивыми традициями,
производившим определенный набор предметов вооружения и украшений
на протяжении нескольких веков» (Ковалев, 2004, с. 250–255). Местные ис-
токи такой традиции отсутствуют, к тому же, комплекс «Чаодаогоу» отлича-
ется от собственно китайского (Шан-Инь), восходящего, по мнению автора,
к сейминско-турбинской общности. А. А. Ковалев обращается к гораздо более
ранним, широко известным материалам Западного Ирана конца III – нача-
ла II тыс. до н. э., где имеются прямые и многочисленные аналогии издели-
ям «Чаодоугоу». Появление и распространение изделий переднеазиатского
типа в Китае автор связывает не с диффузией культурной традиции, а с ми-
грацией ее носителей, поскольку никаких промежуточных памятников это-
го типа в Средней Азии не обнаружено. Следовательно, имеются все основа-
ния предположить, что «культура Чаодоугоу» принадлежит потомкам прато-
харов, вышедших, по теории В. Б. Хеннинга и Вяч. Вс. Иванова, из Иранского
Загроса. В качестве дополнительного аргумента А. А. Ковалев приводит из-
вестные лингвистические соображения, трактующие некоторые особенности
тохарского языка влиянием дравидского, неотличимого от угро-финского из-
за их тесной генетической связи (Ковалев, 2004, с. 261–270).
В какой-то степени выделение металлообрабатывающей провинции
«Чаодоугоу» и отрицание тохаро-уральских ареальных связей подрыва-
ет основу тохарской атрибуции сейминско-турбинского феномена, пред-
ложенную В. В. Напольских по данным сравнительного языкознания.
Обосновывается идея следующим образом: «Прототохарско-уральские
контакты имели место в относительно позднюю эпоху (после распада
уральского и финно-угорского праязыков), но охватили при этом все (эндо-
) уральские группы. Датировать их следует интерстадиалом между распа-
дом финно-пермской общности (едва ли раньше середины II тыс. до н. э.)
и распадом угорского праязыка (не позднее середины — второй поло-
вины I тыс. до н. э.). Практически единственным историческим явлени-
ем, могущим охватить все (эндо-)уральские группы в означенный пери-
од, был сейминско-турбинский транскультурный феномен» (Напольских,
1997, с. 155). Истоки сложения сейминско-турбинского феномена уверен-
но выводятся из все той же афанасьевской культуры Алтая, носители ко-
торой были вынуждены переместиться в Монголию и северо-западный
Китай под давлением окуневской культуры около XVIII в. до н. э. 22 Со ссыл-
кой на вышеупомянутую статью Вл. А. Семенова прототохары соотносят-

22 По новейшим данным, около 2400 г. до н. э. (Görsdorf, Parzinger, Nagler, Leont’ev, 1998).

 27
ся с носителями афанасьевской культуры, сам автор предполагает уча-
стие прототохарского компонента (точнее, паратохарского — не оставив-
шего прямых языковых потомков) в создании сейминско-турбинских па-
мятников (Напольских, 1997, с. 156–157).
Лингвистическое обоснование тохарской атрибуции сейминско-
турбинского феномена завораживает своей логичностью, чего никак нель-
зя сказать относительно базовых археологических положений. Во-первых,
происхождение агрессивных сейминско-турбинских популяций неизвестно,
как до сих пор не обозначена и собственная их территория или, иначе, точка
исхода (Черных, Кузьминых, 1989). Во-вторых, в археологическом отноше-
нии наблюдается взаимосвязь сейминско-турбинских и окуневских матери-
алов, но никак не афанасьевских. На излишнюю прямолинейность подоб-
ного построения свое слово уже сказали археологи-специалисты, которые,
конечно, лучше знают свои материалы (Косарев, Кузьминых, 2001, с. 108).
Оригинальный выход из создавшейся ситуации предложил С. А. Гри­
горьев, попытавшийся объединить взаимоисключающие версии проис-
хождения тохаров, хотя сам, кажется, больше склоняется к мнению о то-
харской атрибуции афанасьевской или окуневской культур. В то же время,
«появление тохарских заимствований в финно-угорских языках могло быть
связано как с включением в сейминско-турбинскую миграцию носителей
окуневской или позднеафанасьевской культур, так и с первичной миграци-
ей тохар из Передней Азии в Центральную» (Григорьев, 1999, с. 230–231).
Среднеазиатское направление среди археологов даже не обсуждалось,
за исключением попытки Б. А. Литвинского на примере поселения и мо-
гильника Заман-баба увидеть проникновение в Среднюю Азию племен
катакомбной культуры, которые могли быть предками тохаров (ИТН,
1963, с. 128). Однако во второй редакции «Истории таджикского наро-
да» на эту тему нет ни слова, хотя мнения своего, судя по следующей ци-
тате, Б. А. Литвинский не изменил: «Передвинувшаяся на восток про-
тотохарская этническая общность едва ли была очень многочисленной,
но все же она была достаточно велика чтобы, расселившись, занять почти
весь Восточный Туркестан, а также обширные территории Средней Азии,
в частности в Фергане» (Литвинский, 1984, с. 11).
Главный принцип научного познания, движение от известного к неиз-
вестному, предопределил «сибирскую доминанту» в отношении памятни-
ков Синьцзяна. Отсюда происходит все объясняющая «афанасьевская ги-
потеза» и настойчивые попытки найти хотя бы минимальные признаки
присутствия афанасьевцев в Синьцзяне. Если даже таковые обнаружива-
ются, то значение их, на мой взгляд, явно преувеличивается, и часто от-
дельно взятые эпизоды используются в сомнительных, с точки зрения
археологии, теоретических конструкциях. В китайской археологии в от-
ношении Синьцзяна, естественно, во главу угла поставлены неолитиче-
ские и энеолитические культуры расписной керамики в бассейне Хуанхэ,
хотя проблема их собственного происхождения еще долго будет оставать-
ся предметом самых острых дискуссий. Географический диапазон культур,
претендующих на отождествление с предками тохаров, огромен — от цен-
тральноевропейской культуры шаровидных амфор на западе до культур

28
Яншао и Цицзя на востоке, от фатьяновской на севере до культуры «X»,
принадлежащей Кути и Тукриш на юге. Для того чтобы выбрать направ-
ление поисков, наверное, надо в первую очередь рассмотреть археологи-
ческие материалы с территории Синьцзяна.

I.3. Археология Синьцзяна (краткий обзор)

География Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая отличается не-
вероятным своеобразием, сыгравшим, надо полагать, немалую роль в жиз-
ни в жизни его обитателей. Большую часть округа занимает Таримская
равнина с пустыней Такламакан, к северу, за горной цепью восточных от-
рогов Тянь-Шаня расположена Джунгарская равнина. На юге возвышают-
ся горы Куньлунь и Алтынтаг, на западе Памир, на севере, за Джунгарской
впадиной — Алтай (Кучера, 1984, с. 29–30).
Исследования, проведенные за последние 20 лет, существенно попол-
нили наши знания по археологии Синьцзяна, и особенно всех впечатлили
сенсационные находки «таримских мумий», вновь обострившие интерес
к «тохарской проблеме». Тем не менее, имеющейся в печати археологиче-
ской информации явно не хватает для полноценного анализа, но вполне
достаточно, чтобы составить общее представление.
Самые ранние находки с территории Синьцзяна обнаружены преиму-
щественно на востоке района, в южных и северных предгорьях Тянь-Шаня,
и происходят из более чем 30 развеянных стоянок, относящихся к эпохе
неолита. Каменные изделия представлены негеометрическими микроли-
тами, обнаруживающими типологическое сходство с материалами гиссар-
ской культуры Южного Таджикистана и стоянок Ак-Купрук, Кара Камар
и Дара Калон в Северном Афганистане (Debaine-Francfort, 1988, с. 7–14).
Отмечается также идентичность традиции техники изготовления микро-
литов Восточного Синьцзяна и Внутренней Монголии (An Zhimin, 1996,
с. 163–168). Из-за отсутствия радиоуглеродных дат хронология памятников
варьирует от 9000–8000 гг. до н. э. для стоянок без керамики (Цицзяоцзин,
Ярху) и 3000–2000 гг. до н. э. для поселений с керамикой (Астана, Мулэй) 23.
В. А. Ранов, изучив коллекции из Синьцзяна, пришёл к заключению,
что в палеолите на его территории, как и в Средней Азии существовало
два типа каменных индустрий — европейского и азиатского, причем пер-
вая из них является пришлой. Та же тенденция сохраняется и в неолити-
ческий (эпипалеолитический) период: бесспорным остается факт схож-
дения в Восточном Туркестане традиций Средней Азии, с одной стороны,
и гобийской культуры, с другой (Ранов, 1988, с. 129–135).
Признаки постоянного обживания Синьцзяна появляются около
2000 г. до н. э. и без перерыва продолжаются вплоть до середины I тыс. н. э.
Для эпохи бронзы (2000–1000 гг. до н. э.) К. Дебэйн-Франкфор выделяет

23 Керамический материал из Астаны включает в себя как группу расписной посуды, так и фрагмен-

ты сосудов, украшенных в манере кельтеминарской культуры позднего этапа (см. Кучера, 1984,
с. 212, рис. 4г).

 29
9 «культурных групп»: Гумугоу, Синтала, Вупу (объединяет два памятни-
ка), Нанвань (четыре памятника), Ордос, Калахэчжо, Халадун, Акэтала
и Сидаогоу (Debaine-Francfort, 1988, с. 14–26). В эпоху железа (990 г. до н. э. –
начало н. э.) здесь насчитывается 7 «культурных групп: Чавухугоу, культу-
ра «Gushi» или «Jushi» (состоит из 3 подгрупп), Кээрмуци, культура «Saka»
(два памятника), Сянбаобао, культура «Wusun» (шесть памятников), памят-
ники периода правления династии Хань (могильник Шанпула и бронзо-
вая пластинка т. н. «ордосского» типа) (Debaine-Francfort, 1989, с. 183–206).
К. Чен и Ф. Т. Хиберт называют пять главных районов сосредоточе-
ния археологических памятников Синьцзяна: 1) южные оазисы пустыни
Такламакан в бассейне р. Талиму; 2) оазисы Восточного Синьцзяна; 3) реч-
ные долины северной окраины пустыни Такламакан; 4) памятники южных
склонов Алтайских гор в Джунгарской долине; 5) долина верхнего течения
р. Или в горах Тянь-Шань. На их территории имеются 10 «культур», 6 из ко-
торых относятся к раннему периоду (приблизительно 2000–1000 гг. до н. э.):
Гумугоу, Янбулакэ, Адинху, Синтала, Халадун и Кээрмуци. Еще 4 «культу-
ры» датируются началом I тыс. до н. э.: Сидаогоу, Чавухугоукоу, Канбакэ
и горная «Saka» культура (Chen & Hiebert, 1995, с. 250).
Наиболее полноценная сводка всей имеющейся по археологии Синьцзяна
в настоящее время информации, в том числе китайских исследователей,
приводится в книге Цзянцзун Мэя. Автор сразу оговаривает, что организа-
ция древних памятников по принципу «культура» или «культурная груп-
па» носит чисто условный характер и вовсе не адекватно понятию «архео-
логическая культура». Похоже, сам Цзянцзун Мэй больше придерживает-
ся географического принципа и рассматривает памятники Синьцзяна в со-
ответствии с их территориальным расположением: 1) восточные предгорья
Памира, 2) восток Таримского бассейна, 3) южные предгорья Тянь-Шаня,
4) Турфанский бассейн, 5) юг Таримского бассейна, 5) бассейн Хами, 6) се-
верные предгорья и горные долины среднего Тянь-Шаня, 7) северо-запад
Синьцзяна, 8) южные предгорья Алтая (Mei, 2000, с. 9).

1. В Восточном Припамирье находится упомянутая выше развеянная сто-

янка с микролитами Сулэтанбаэ (Suletangba’e), которая по аналогии
с керамикой и кремневым инвентарем кельтеминарской культуры Средней
Азии датируется приблизительно 2000 г. до н. э. (или раньше). Именно от-
сюда происходят те фрагменты керамики, которые опубликовал А. Стейн
(Stein, 1981, табл. XXII–XXIII), и в которых последователи «афанасьевской
теории» происхождения тохаров хотят видеть следы проникновения афа-
насьевцев в Таримский бассейн  24.
Вторая группа объединяет поселение Акэтала (Aketala) и еще три рас-
положенные рядом стоянки. Они выделены С. Кучерой в отдельную раз-
новидность памятников, характеризующуюся наличием крупных шлифо-
ванных каменных орудий. В отличие от других памятников, здесь вместо
обычной для Синьцзяна расписной керамики есть только серая, корич-

24 Часто ссылаются на авторитетное мнение С. В. Киселева, высказанное в первом издании «Древней

истории Южной Сибири» 1949 г., забывая о том, что во втором издании, 1951 г., С. В. Киселев, види-
мо, не без участия С. П. Толстова, убрал эту досадную ошибку. См. также: Толстов, 1948, с. 64.

30
невая и красная, чаще всего круглодонная. Металлические предметы из-
готовлены из меди с низким (до 1,2%) содержанием олова. (Кучера, 1984,
с. 40–42). Имеется сходство керамики Акэтала и Восточного Казахстана,
где она датируется XIII–VIII вв. до н. э., каменные изделия обнаружи-
вают несомненное сходство с материалами чустской культуры сосед-
ней Ферганы (Debaine-Francfort, 2001, с. 66) 25. А.-П. Франкфор выделяет
Акэтала в отдельную археологическую культуру — «культуру серой кера-
мики Синьцзяна». Поскольку она является самой западной в Восточном
Туркестане (т. е. разделяет два историко-культурных пространства с леп-
ной расписной керамикой) и по ряду других соображений, А.-П. Франкфор
отрицает какую-либо связь культур Синьцзяна как с чустской и бургулюк-
ской культурами Ферганы, так и с более отдаленной общностью лепной рас-
писной керамики — Яз I (культура Окса эпохи железа, по А.-П. Франкфору)
(Francfort, 2001, с. 223, 226–229).

В предгорьях Восточного Памира исследовался только один памятник

эпохи железа — могильник Сянбаобао (Xiangbaobao) в Ташкургане,
где было раскопано 40 захоронений. На поверхности погребения выде-
ляются небольшой насыпью или каменной выкладкой. В могильнике
сочетаются обряды кремации и многократной последовательной ингу-
мации, в последнем случае покойника укладывали на боку с согнуты-
ми ногами или на спине в вытянутом положении, головой на северо-
запад. Антропологический тип  европеоидный средиземноморский
(индо-афганский). Находки из раскопок представлены лепной красно-
коричневой и серо-коричневой керамикой, бронзовыми и железными
предметами. Из железа были сделаны маленький нож, браслет и пер-
стень. По четырем радиоуглеродным анализам могильник датируется око-
ло 700–400 гг. до н. э. Китайские археологи указывают на сходство нахо-
док из Сянбаобао с материалами раскопок А. Н. Бернштама на Западном
Памире в Таджикистане, отчего некоторые предлагают соотнесение этих
памятников с известным по историческим хроникам народом сака (Saka)
(Debaine-Francfort, 1989, с. 200–201; Ma Yong & Wang Binghua, 1996, с. 210–
211; Mei, 2000, с. 20).

2. В восточной части Таримского бассейна находится древнейший погре-

бальный комплекс Синьцзяна — могильник Гумугоу (Gumugou), датиро-
ванный по радиоуглеродному методу 2000–1550 гг. до н. э. (Chen & Hiebert,
1995, с. 250). Здесь открыто 42 погребения, из них 36, более ранние, пред-
ставляют собой одиночные ямы, выкопанные в песчаном грунте. У неко-
торых могил с восточной и западной сторон были установлены деревян-
ные шесты. Тела помещались в гробы без дна, сделанные из деревянных
дощечек, накрыты козьими или овечьими шкурами, иногда травой. Тела
завернуты в шерстяные одеяла, лежат в вытянутом положении, головами
на восток, на них надеты войлочные шляпы. В нескольких случаях на гру-
ди лежал пакет с веточками эфедры.

25 Даты по С-14 отсутствуют.

 31
 Другие шесть захоронений (все мужские) относятся к иному типу и от-
личаются своеобразными наземными сооружениями, каждое из кото-
рых представляет собой круг из семи концентрических колец диаметром
от 5 до 6 м, составленных из вертикально стоящих деревянных шестов.
Погребальный обряд тот же, что и прежде: в вытянутом положении, го-
ловой на восток. Сопроводительный инвентарь также одинаков для обеих
хронологических фаз Гумугоу. Керамика полностью отсутствует, медные
изделия представлены мелкими фрагментами, но прекрасно сохранились
корзины, циновки, кожаная обувь, деревянные сосуды и 6 антропоморф-
ных фигурок (одна из кости). Найдены зерна пшеницы, рога коров, баранов
и коз, костяные и нефритовые бусы, браслеты и ожерелья из костей птиц.
По 18 черепам был определен единый для двух этапов могильника
Гумугоу протоевропейский антропологический тип погребенных, что пре-
допределило поиск аналогий погребальному обряду Гумугоу среди се-
верных культур эпохи бронзы — афанасьевской и андроновской (Chen
& Hiebert, 1995, с. 253–257; Mei, 2000, с. 10, 58–59, сноска 4).

В эпоху раннего железа в восточной части бассейна Тарима погребальная

традиция Гумугоу продолжалась. Захоронения в могильнике Тибанхэ
(Tiebanhe) наследуют тот  же  обряд, что  был  здесь в  эпоху бронзы.
Совпадения имеются даже в деталях: устройство могил, отсутствие ке-
рамики, мешочек с эфедрой на груди покойного. Одежда изготовлялась
из шерсти, на головах покойников надеты высокие коричневые остроко-
нечные войлочные шляпы, украшенные птичьими перьями, у женщин —
с вышивкой по краям. Изменился антропологический тип древнего насе-
ления, теперь это представители памиро-ферганского (альпийского) типа
европеоидной расы. Могильник датируется VII–I вв. до н. э., с I в. до н. э.
здесь, на северо-западном берегу озера Лобнор, располагалась столи-
ца государства Шаншань. Погребальный обряд, аналогичный Гумугоу
и Тибанхэ, сохранялся на востоке Таримского бассейна вплоть до V в. н. э.
(Chen & Hiebert, 1995, с. 257; Ma Yong & Wang Binghua, 1996, с. 211–212).
На южной оконечности Таримской впадины для эпохи раннего железа
известны могильники Захонлукэ (Zahonluke) и Шанпула (Shanpula).
Захонлукэ по С-14 датируется около 1000 г. до н. э., хотя отдельные захо-
ронения относятся к более позднему периоду. Могильник состоит из не-
скольких сотен погребений отличной сохранности, представляющих собой
ямы с бревенчатым накатом, поверх которого укладывались шкуры и ци-
новки. Обычно в одну могилу укладывали несколько покойников: на боку
или на спине с подогнутыми ногами. На телах и лицах видны татуиров-
ки, нанесенные черной краской. Могильник Шанпула состоит из 52 по-
гребальных комплексов трех типов, датированных в интервале от 400 г.
до н. э. – 100 г. н. э. Сопроводительный инвентарь включает простую кера-
мику, бронзовые и железные изделия; сохранилась одежда и обувь, изго-
товленные из шерсти, войлока и кожи. Антропологический тип, опреде-
ленный для двух могильников, европеоидный восточносредиземномор-
ский (индо-афганский). В последнее время выявляются связи Захонлукэ
с памятниками долины Керия, показывающие сложение отдельного очага

32
производства бронзы и железа (Mei, 2000, с. 23; Debaine-Francfort, 1989,
с. 205; 2001, с. 66–67).

3. Для района южных предгорий Тянь-Шаня известны две группы памят-

ников, названные по имени крупнейших и лучше изученных поселений,
Синтала (Xintala) и Халадун (Haladun).
Поселение Синтала (Xintala) датируется 1700–1470 гг. до н. э. (по С-14),
с ним рядом имеется могильник, раскопки которого не проводились.
Известно об использовании в строительстве жилой архитектуры сырцо-
вого кирпича размером 42×21×11 см, что стало одним из самых ранних сви-
детельств его применения в Синьцзяне. В гончарной продукции из посе-
ления наблюдается сочетание двух традиций. Первая представлена ке-
рамикой с росписью красно-коричневой краской по светлому фону, ор-
намент геометрический — треугольники, сетки, зигзаги и волнистые ли-
нии. Сосуды другого типа, черно-коричневого цвета с примесью дресвы
в тесте, менее распространены, чем первые. Они украшались штампом
и насечками: орнамент в виде треугольников, елочек и линий оформлял
венчик и горловину сосуда, что напоминает стиль андроновской культу-
ры. Найдены два каменных серпа того же типа, что известен в материалах
из стоянки Акэтала. В большом количестве обнаружены каменные изде-
лия: зернотерки, терочники, ступки, пестики, мотыги 26, а также полиро-
ванный топор из привозного нефрита. О знакомстве с металлообработкой
меди свидетельствует находка каменной литейной формы. Среди подъем-
ного материала имеется бронзовый кельт сеймино-турбинского типа (Chen
& Hiebert, 1995, с. 265, 267; Mei, 2000, с. 10).
Поселение Халадун (Haladun) состоит из двух строительных горизон-
тов, и с нижним из них связано возведение деревянных домов каркасно-
столбового типа, что необычно для Синьцзяна, где доминирует глинобит-
ная техника строительства. С этим периодом связан комплекс находок,
представленный керамикой, изделиями из кости и каменными орудия-
ми труда (ножи, серпы, мотыги, ступки и пестики), среди которых обра-
щают на себя внимание изогнутые серпы/ножи, характерные для чуст-
ской культуры Ферганы и стоянки Акэтала. На основании типологическо-
го сходства материалов из поселений Халадун и Акэтала предполагалось
даже существование единой археологической культуры. Однако, в отличие
от Акэтала, в Халадуне не найдено медных предметов, а также имеется рас-
писная керамика, чего нет в припамирском районе. К тому же в Халадуне
в большом количестве (более 100) представлены изделия из кости: нако-
нечники стрел, заколки, иглы и т. п. Керамика, в основном, украшена гео-
метрическим орнаментом, краской красного и красно-коричневого цвета
по светлому фону. Нерасписная посуда орнаментирована прочерченными
по сырой глине линиями, подковообразными насечками, оттисками шнура
и гребенки. Как и на поселении Синтала, здесь обнаружены остатки проса.
Радиоуглеродных дат нет, но по аналогии с чустской культурой Халадун
отнесен к середине – второй половине II тыс. до н. э. Сходство расписной

26 В связи с раскопками поселения Синтала упоминаются находки зерен проса.

 33
керамики и каменных изделий обнаруживается не только с материала-
ми Ферганской долины, но и с погребальным инвентарем из захоронений
в Кашмире, к юго-западу от Синьцзяна (Chen & Hiebert, 1995, с. 267–269;
Mei, 2000, с. 10–11).

В южных предгорьях Тянь-Шаня имеются три крупных могильника эпохи

раннего железа: Чавухугоу (Chawuhugou), Канбакэ (Qunbake) и Баошидон
(Baozidong).
Чавухугоу (Chawuhugou) состоит из пяти групп могильников (око-
ло 2000 погребений), в которых раскопано более 600 захоронений, да-
тированных по С-14 1000–300 гг. до н. э. Они представляют собой не-
глубокие ямы с каменными оградками, внутри и поверху выложенные
камнями, иногда поставленными вертикально 27. Тела лежат на спине
(редко на боку) с согнутыми ногами, на раннем этапе преобладали ин-
дивидуальные погребения, позже становится больше групповых и мно-
горазовых захоронений. Антропологический анализ показал преобла-
дание памиро-ферганский типа при наличии небольшой доли монго-
лоидного элемента.
В погребениях обнаружено большое количество лепных красноглиня-
ных сосудов, особенно популярны были кувшины со сливом и одной руч-
кой. Орнамент расписной посуды наносился черной или темно-красной
краской по красному фону. Как и в бассейне Хами, расписная керамика
исчезает около 300 г. до н. э. На территории могильника выявлено боль-
шое количество ям, заполненных костями лошадей, крупного и мелко-
го рогатого скота. В могилы часто помещали головы лошадей, вне мо-
гильных оград найдены черепа коров (Chen & Hiebert, 1995, с. 275–278;
Mei, 2000, с. 16).
Могильник Канбакэ (Qunbake) трехчастный: Канбакэ I (раскопано
46 погребений) и Канбакэ II (13 вскрыто) датируются 800–400 гг. до н. э.
В отличие от каменных оград Чавухугоу захоронения Канбакэ представле-
ны круглыми или овальными в плане насыпями курганного типа, при соз-
дании которых применялся деревянный каркас. Как и в Чавухугоу, в мо-
гилах Канбакэ обнаружены черепа лошадей и верблюдов. Керамический
материал преимущественно представлен лепной красноглиняной, редко
сероглиняной посудой, только небольшое число сосудов расписано крас-
ной краской по желтовато-белому фону.
Хотя Канбакэ включен в «культурную группу» Чавухугоу, в погре-
бальном обряде имеется несомненное сходство с захоронениями мо-
гиль­ника Гумугоу позднего этапа (Chen & Hiebert, 1995, с. 278–281; Mei,
2000, с. 16–17).
В могильнике Баошидон (Baozidong) раскопаны только два погре-
бения, одно из которых датируется VI в. н. э., но второе можно отнести
к концу I тыс. до н. э. Представляют собой ямы под каменной насыпью
с многократными захоронениями, содержащими иногда до 20 костяков.

27 В могильнике Чавухугоу IV имеются захоронения в ямах с подбоем (Debaine-Francfort, 2001, с. 64,

рис. 16).

34
Посуда лепная, сероглиняная и желтоглиняная, расписная вовсе отсут-
ствует. Отдельные формы, особенно кувшины со сливом, аналогичны ке-
рамическому материалу из могильника Чавухугоу. Подобные захороне-
ния, под курганами из камней и с такой же керамикой, были открыты
в последние годы в могильнике Кулансарак (Kulansarak) (Mei, 2000, с. 17).

4. В Турфанском бассейне известно только одно поселение эпохи брон-

зы — Калахэчжо(Halahezhuo), датированное по радиоуглеродному
методу 1100–840 гг. до н. э. Раскопками здесь выявлены остатки домов-
ладения с очагом, сложенного из сырцового кирпича. Каменные изде-
лия относятся к тому же типу, что известен по материалам из поселений
Акэтала и Халадун. Керамика лепная, с небольшим количеством распис-
ной; орнамент, как обычно, геометрический (треугольники, заштрихо-
ванные треугольники, волнистые линии), но выполненный, в отличие
от цветовой гаммы Акэталы и Халадуна, черной краской по красному
фону (Mei, 2000, с. 11).

Эпоха железа Турфанского оазиса представлена памятниками «куль-

турной группы» под общим названием Айдинху (Aidinghu) и включа-
ет собственно Айдинху, а также могильники Субаши, Янхай, Кагэкьякэ
и Иняйлакэ, относящиеся ко второй половине I тыс. до н. э. Часто по отно-
шению к памятникам группы Айдинху применяют определение «культу-
ра гуши или цзюши» (Gushi/Jushi) (Debaine-Francfort, 1989, с. 189; Mallory
& Mair, 2000, с. 143–144).
В могильнике Айдинху (Aidinghu) раскопано 50 погребений, пред-
ставляющих собой прямоугольные в плане ямы, в которых костяк лежал
на спине в вытянутом положении, голова обращена на запад. Керамика
красного и серого цветов, обычная и расписная. Роспись наносилась чер-
ной краской по красному фону, типы орнамента те же, что и в Алагоу I.
В Субаши (Subashi) открыто более 100 погребений, которые были
двух видов, в обычной яме и в яме с подбоем. Подбойное устройство мо-
гилы предполагается датировать несколько более поздним временем.
В Субаши тело укладывалось на деревянное ложе, что считается отличи-
тельным признаком данного могильника. Во всем остальном захороне-
ния и сопроводительный инвентарь аналогичны Айдинху, лишь процент
расписной керамики в Субаши меньше. Отмечаются аналогии и с матери-
алами могильника Чавухугоу.
Захоронения в могильнике Янхай (Yanghai) представляют собой
прямоугольные ямы с внутренней платформой, сложенной из сырцо-
вых кирпичей, что напоминает традицию Янбулакэ. Тело укладывали
на подстилку из деревянных лаг в скорченном положении на спине, го-
лова обращена на восток. Керамика в погребениях имеется как распис-
ная, так и нерасписная.
Два  сильно разрушенных могильника, Кагэкьякэ (Kageqiake)
и Иняйлакэ (Yingyayilake), по керамическому материалу, в том числе
по типам орнамента расписной посуды, также соотносятся с «культурной
группой» Айдинху (Mei, 2000, с. 19–20).

 35
5. Памятники бассейна Хами на крайнем востоке Синьцзяна, ненамного
отличаясь друг от друга, часто объединяются археологами в одну «куль-
туру» или «культурную группу». Самый восточный из них, могильник
Тяншаньбэйлу (Tianshanbeilu) или Линьа (Lin-ya), по аналогиям да-
тируется приблизительно первой половиной II тыс. до н. э. Раскопано бо-
лее 200 захоронений, которые осуществлялись в простых ямах и ямах с об-
кладкой сырцовыми кирпичами. Размер ям колеблется от 2 до 1 м в дли-
ну и от 0,6 до 1 м в ширину. Покойника укладывали на боку в скорченном
положении, мужские погребения головой ориентированы на юго-запад,
женские — на северо-восток. Та же поза погребенных характерна и для мо-
гильника Вупу (Wupu), где вскрыто более 100 захоронений, датирован-
ных по С-14 1400–1000 гг. до н. э.
В Янбулакэ (Yanbulake) китайские археологи раскапывали и могиль-
ник, и поселение. Поселение представляет собой квадратный в плане пе-
риметр стен размером 60×50 м с башней на углу и несколькими помеще-
ниями, пристроенными снаружи. Стена периметра толщиной 3 м и вы-
сотой до 5 м была сложена из пахсы и сырцовых кирпичей и неоднократ-
но перестраивалась. Раскопками внутренней части поселения выявлено
три периода обживания, в нижних слоях зафиксированы остатки жилых
конструкций, построенных из сырца, камыша и дерева непосредственно
на материке.
В могильнике Янбулакэ (Yanbulake) раскопано около 90 погребений трех
типов: обычные ямы, ямы с внутренней платформой и склепы, возведен-
ные из сырца на древней дневной поверхности. Костяки лежат на правом
или левом боку с подогнутыми ногами или на спине в вытянутом поло-
жении, в остальном все так же, как и в двух других могильниках данной
группы. С последним этапом функционирования могильника Янбулакэ
связаны находки семи железных предметов — перстней, ножей и фраг-
мента кинжала или меча, которые происходят из погребений-ям с вну-
тренней платформой. Имеется 12 радиоуглеродных дат, предполагающих
разновременность захоронений: восемь образцов определяют диапазон
1750–1300 гг. до н. э., три пробы дали возраст в пределах 750–550 гг. до н. э.
Богатство находок во всех трех могильниках потрясает воображение.
Это бронзовые предметы, в том числе зеркала, украшения — серебряная
заколка, бусы из агата, раковины каури, многочисленные изделия из дере-
ва. В могильнике Вупу найдены одежда и обувь из шерсти, войлока и кожи;
обнаружен колесный диск от повозки; собраны зерна проса и ячменя, ко-
сти крупного и мелкого рогатого скота, осла, лошади и верблюда.
Керамический материал всех трех могильников представлен лепной
красноглиняной и иногда сероглиняной посудой. Расписная керамика
обычно составляет одну треть от общего количества и украшена геоме-
трическим орнаментом, нанесенным черной краской по красному фону.
В могильнике Янбулакэ расписная посуда составляет 36% от общего коли-
чества, в том числе есть сосуды с росписью желто-белому фону. Некоторые
расписные чаши и миски имеют отверстия на дне. Формы и орнаменталь-
ные композиции посуды из Тяншаньбэйлу и Янбулакэ отражают влияние
культуры Сиба (Siba), распространенной в провинции Ганьсу в 1950–1550 гг.

36
до н. э., но, в то же время, имеется сходство с мотивами росписи керами-
ки чустской культуры Ферганы позднего этапа. О контактах с афанасьев-
ской или раннеандроновской культурами, как думают некоторые иссле-
дователи, может свидетельствовать характерный для степного круга се-
рый или черный цвет керамики, найденной в незначительном количестве
в могильниках бассейна Хами.
Один из погребенных в могильнике Вупу (светловолосый европеоид)
имеет татуировки на ладонях, руках и плечах, что напоминает обычай пле-
мен горного Алтая, оставивших курганы в Пазырыке. В Янбулакэ отме-
чается сосуществование европеоидного и монголоидного населения, с яв-
ным преобладанием последнего. Из 29 исследованных черепов 21 относит-
ся к монголоидной расе (11 мужчин и 10 женщин), остальные 8 (все муж-
ские) — европеоиды. Надо заметить, что со временем, на поздних этапах
функционирования могильника, процент европеоидов слегка увеличи-
вается (Chen & Hiebert, 1995, с. 259–264; Mei, 2000, с. 11–12; Mallory & Mair,
2000, с. 140–143; Li, 2001, с. 174–175).

В бассейне Хами могильник Янбулакэ в I тыс. до н. э. еще продолжал функ-

ционировать, но тогда же, в эпоху раннего железа, появляются еще два но-
вых памятника — могильники Ханьхигоу и Мяоэргоу.
В Ханьхигоу (Hanqigou) насчитывается 25 погребений в виде прямо-
угольных ям, выложенных камнями. Покойника укладывали в скорчен-
ном положении на боку, головой на север, в чем прослеживается насле-
дие традиции «культуры» Янбулакэ, отчего Ханьхигоу рассматривается
как ее поздний вариант. В сопроводительном инвентаре изделия из же-
леза не обнаружены, керамический материал представлен 32 сосудами,
только три из которых расписные. Радиоуглеродная дата 359–40 гг. до н. э.
В Мяоэргоу (Miao’ergou) раскопано 9 погребений, представляющих со-
бой ямные захоронения под каменной насыпью. Покойник лежал на спине
в вытянутом положении, что необычно для «группы» Янбулакэ. Керамика
лепная, черного цвета, на поверхности подобрано несколько расписных
фрагментов. В числе прочих находок имеются железные ножи и кинжалы,
бронзовые топоры, фрагменты лаковых изделий, то есть сопроводительный
инвентарь из захоронений в Мяоэргоу совершенно отличается от матери-
алов Ханьхигоу, что свидетельствует о существовании здесь в конце I тыс.
до н. э. некоей обособленной группы (Mei, 2000, с. 22–23).

6. В северных предгорьях среднего Тянь-Шаня известно несколько посе-

лений и могильников эпохи бронзы, составляющих «культурные группы»
Нанвань, Сидаогоу и Шуйничан.
В могильнике Нанвань (Nanwan) открыто более 100 ямных захороне-
ний в деревянных гробах, датированных по 18 радиоуглеродным пробам
1500–900 гг. до н. э. Керамика, в основном, лепная, красноглиняная, рас-
писных сосудов меньше. Роспись черной краской по красному фону, очень
редко встречается красная роспись на белом фоне.
На поселении Ланчжоуванзи (Lanzhouwanzi) раскопано большое
здание, сложенное из камня и состоящее из двух помещений. Сооружение

 37
похоже на жилые дома андроновской культуры, но бронзовые изделия
и керамика аналогичны материалам из могильника Нанвань. По одной
радиоуглеродной пробе датируется концом II тыс. до н. э.
В ходе разведочных работ в районе юго-восточных предгорий Тянь-
Шаня был собран обильный подъемный материал: каменные и бронзо-
вые изделия, медные шлаки, лепная керамика (нерасписная и с росписью,
иногда с резным орнаментом). Имеются две радиоуглеродные даты: 1031–
845 гг. до н. э. и 802–454 гг. до н. э.
Группа Сидаогоу (Sidaogou) характеризуется единым набором камен-
ных орудий (ступки, песты, терочники, молоты) и керамики. Выделяется
два периода, датированных по С-14, соответственно, 1036–896 и 700–
300 гг. до н. э. Посуда раннего этапа преимущественно красноглиняная,
нерасписная. В Сидаогоу преобладают грубые сосуды на округлом дне.
Расписная составляет около одной трети общего количества, роспись на-
носилась черной краской по красному фону. На поселении найдено более
30 глиняных литейных форм для изготовления ножей.
В могильнике Шуйничан (Shuinichang) раскопано 8 погребений
в ямах. Захоронения скорченные на боку, ориентированы головой на вос-
ток или юго-восток. Материал из могильника представляет две традиции,
одна из которых, судя по форме и оформлению сосудов, находит соответ-
ствие в карасукской культуре Южной Сибири (Mei, 2000, с. 12–14).

К востоку и северу от Турфанского оазиса расположены памятники эпо-

хи раннего железа — могильники Алагоу, Дунфэнчан, Вулапо и несколь-
ко обособленная группа захоронений в Далункоу и Дакаотянь.
В долине Алагоу (Alagou) раскопано 85 погребений двух типов, кото-
рые датируются приблизительно 800–100 гг. до н. э. Сооружения Алагоу
I (81 гробница) представляют собой ямы диаметром от 2 до 3 м и глубиной
2 м, стены погребальной камеры выложены камнями. Обычно захоронения
групповые, иногда несколько десятков, тела лежат в вытянутом положении
на спине, головой на запад. По антропологическим данным, состав насе-
ления был смешанный, европеоидно-монголоидный. Сопроводительный
инвентарь включает изделия из бронзы, железа, кости, дерева, камня, есть
шерстяные ткани и раковины каури, сохранились остатки шелковых сеток
для волос и лакированных чаш. Керамика лепная, большая часть украше-
на росписью черной краской по красному фону, обнаруживая сходство с ма-
териалами Турфанского оазиса. Орнамент на деревянных нашивках име-
ет аналогии в Пазырыкском кургане, что может свидетельствовать о суще-
ствовании устойчивых связей с населением горного Алтая.
К типу Алагоу II относится всего 4 погребения, которые отличаются
от Алагоу I тем, что вместо камней в устройстве более глубокой могильной
камеры применялось дерево и тем, что в каждой гробнице было максимум
два костяка. Отличие усматривается и в керамике: хотя в Алагоу II было
найдено мало сосудов, они явно относятся к иной традиции гончарного
производства. Железных предметов немного: это наконечники стрел и ми-
ниатюрные ножи. Обнаружены шелковые и лаковые изделия. Орнамент
на золотых и серебряных пластинах из погребения М30 аналогичен тому,

38
что запечатлен на деревянных нашивках из Пазырыкского кургана IV в.
до н. э. Бронзовый столик-подставка определенного типа из того же захо-
ронения известен и в Иссыкском кургане в низовьях р. Или в Казахстане,
и  среди памятников верховьев р.  Или  на  северо-западе Синьцзяна.
Датируются все четыре погребения Алагоу II 400 г. до н. э. – 60 г. н. э. и счи-
таются принадлежащими сакской культуре (Saka culture) или племенам
усунь (Wu-sun) китайских исторических хроник (Ma Yong & Wang Binghua,
1996, с. 213–221; Mei, 2000, с. 17–18).
Могильник Дунфэнчан (Dongfengchang), расположенный в 70 км
к западу от Алагоу, по типу захоронений и сопроводительному инвентарю
идентичен галечным захоронениям Алагоу I. Здесь раскопано 41 погребе-
ние, которые датируются по шести С-14 пробам 1300–600 гг. до н. э. Изделий
из железа мало, найдено только три миниатюрных ножа (Mei, 2000, с. 18).
В могильнике Вулапо (Wulapo) близ г. Урумчи раскопано 46 ямных
одиночных и групповых захоронений, в деталях несколько отличающих-
ся от Алагоу I. Так, наряду с вытянутым положением костяка, отмечают-
ся случаи скорченных трупоположений. Вся посуда круглодонная, красно-
глиняная, только изредка расписная. Интересно, что расписная керами-
ка имеется только в тех могилах, где еще нет железных предметов, только
медные и бронзовые, что позволяет отнести эти погребения к более ран-
нему периоду функционирования могильника. В целом, Вулапо датиру-
ется второй половиной I тыс. до н. э. (Mei, 2000, с. 19).
Район к востоку от г. Урумчи, где в эпоху бронзы существовала груп-
па Сидаугоу, в археологическом отношении исследован слабо. Тем не ме-
нее, здесь известны два могильника эпохи раннего железа, Далункоу
(Dalongkou) и Дакаотянь (Dacaotan), которые датируются серединой
I тыс. до н. э. Захоронения Далункоу (10 раскопанных) осуществлялись
в овальных ямах под невысокой насыпью из камней или земли. В боль-
шинстве случаев это одиночные погребения, в которых покойника укла-
дывали в вытянутом положении, головой на запад. По погребальному об-
ряду наблюдается сходство с могильниками долины р. Или. В то же вре-
мя, сопроводительный инвентарь имеет аналогии с памятниками юж-
ных предгорий Тянь-Шаня, а по отдельным типам керамики из курганов
можно видеть продолжение традиций Сидаогоу, имеется также два рас-
писных сосуда. Погребения могильника Дакаотянь (раскопано 4) по типу
еще ближе памятникам долины р. Или: это прямоугольные ямы, запол-
ненные щебнем, сверху насыпь из камней (Mei, 2000, с. 22).

7. В северо-западной части Синьцзяна имеется три памятника, объеди-

няемые в одну «культурную группу» под общим названием Агаэрсен
(Aga’ersen) по имени известного клада бронзовых изделий позднеан-
дроновского типа. Датируется он XIII–IX вв. до н. э. Аналогичные пред-
меты были найдены во многих местах долины р. Или, в том числе на тер-
ритории Казахстана и Киргизстана.
В  целом для  района Агаэрсен характерны поселения и  могиль-
ники, по  всему набору признаков совершенно аналогичные памят-
никам андроновской культуры. Более того, влияние андроновской

 39
культуры, как показали последние исследования, достигало южной окра-
ины Джунгарской равнины (Mei, 2000, с. 14).

В эпоху раннего железа количество памятников в долине р. Или резко уве-

личивается, только могильников I тыс. до н. э. в этом районе сейчас насчи-
тывается девять. С учетом их географического положения они объединя-
ются в две группы — Темуликэ и Сяотай; считается, что обе группы па-
мятников оставлены племенами саков или усуней, отчего часто по отно-
шению к ним используется определение «Saka Culture».
К группе Темуликэ (Tiemulike) относятся 6 могильников, клады и от-
дельные находки бронзовых изделий, а также одно поселение, связанное
с добычей и переработкой медной руды. Могильники имеют общие чер-
ты и в погребальном обряде, и в погребальной конструкции, по внешним
признакам это каменные или грунтовые курганы, иногда они выглядят
как скопление мелких камней на поверхности. Покойника клали в вытя-
нутом положении на спине, головой на запад. Имеются некоторые отли-
чия в устройстве погребальной камеры: есть ямы с внутренней платфор-
мой; ямы, заполненные камнями; имеется один случай срубной конструк-
ции; иногда стены могильной ямы укрепляли камнями; бывают ямы с под-
боем в одной из стен.
В Темуликэ вся посуда лепная красноглиняная, без росписи; в могиль-
нике Хэшаньтоу найдены два расписных сосуда; в небольшом количестве
таковая имеется и в Суодунбулакэ, хотя, в целом, расписная керамика
не характерна для могильников долины р. Или. Для памятников группы
Темуликэ есть несколько радиоуглеродных дат: 900–400 гг. до н. э., 770–
100 гг. до н. э. и 500–200 гг. до н. э. (Debaine-Francfort, 1989, с. 198–200;
Chen & Hiebert, 1995, с. 281–283; Mei, 2000, с. 20–22).
В группу Сяотай (Xiatai) входят три могильника, в которых раскопано
19 грунтовых курганов. Поза погребенных и сопроводительный инвентарь
аналогичны Темуликэ, расписная керамика также представлена в неболь-
шом количестве, в то же время, уже появляются лаковые изделия. Пять ра-
диоуглеродных дат относятся к концу I тыс. до н. э., четыре — начало н. э.,
с учетом чего группа Сяотай отождествляются с усунями письменных ис-
точников (Debaine-Francfort, 1989, с. 202; Mei, 2000, с. 22).

8. На  крайнем севере Синьцзяна Цзянцзун Мэй  помещает восьмую

«культурную группу», представленную вышеупомянутым могильником
Кээрмуци (Ke’ermuqi), где еще в 1963 г. было раскопано 32 погребения.
Учитывая находки железных предметов, его первоначально датировали
в диапазоне от 600 г. до н. э. по 800 г. н. э., позже, допуская разновремен-
ность захоронений, II тыс. до н. э. (Debaine-Francfort, 1989, с. 197–198; Chen
& Hiebert, 1995, с. 269–272; Mei, 2000, с. 14–15). В результате повторного
анализа материалов могильника Кээрмуци было убедительно подтверж-
дено наличие двух хронологических периодов. Первый из них (фаза I) от-
носится к эпохе бронзы и датируется концом III – началом II тыс. до н. э.,
второй (фаза II) включает погребения эпохи раннего железа (Wei Ming
Jia & Betts, 2010, с. 301–311). Авторы исследования пришли к заключению,

40
что культура Кээрмуци представляет собой отдельное явление, отли-
чаясь от афанасьевской и окуневской культур, хотя, несомненно, име-
ет общие с ними черты, особенно с последней. В то же время материалы
Кээрмуци не обладают ни малейшими признаками сходства с памятни-
ками Таримского бассейна (Wei Ming Jia & Betts, 2010, с. 311–312).
Таким образом, к области находок памятников тохарской письменно-
сти «культурная группа» Кээрмуци вряд ли имеет какое-то отношение,
поскольку интересующие нас районы Синьцзяна, начиная с эпохи брон-
зы, были заняты носителями так называемой «культуры расписной ке-
рамики». Как бы ни хотелось многим исследователям видеть в Кээрмуци
долгожданный «мостик» между восточноевропейскими и синьцзянски-
ми культурами и подтвердить проникновение в Тарим афанасьевской
и гипотетической постафанасьевской культуры, археологических сви-
детельств тому нет и, по сути, быть не должно. В отношении материа-
лов из могильника Кээрмуци намного перспективнее будет сопоставле-
ние с комплексом кельтеминарской культуры, с которым они имеют не-
сомненное сходство.

При всем наличии незначительных местных особенностей той или иной

«культурной группы», в действительности на территории Синьцзяна вы-
деляется три историко-культурные общности, что и было наглядно проде-
монстрировано К. Дебэйн-Франкфор (Debaine-Francfort, 2001, с. 58, рис. 1).
I. На территории Северо-Западного Синьцзяна в эпоху бронзы – ран-
него железа последовательно сменяют друг друга племена андроновского
круга, затем приходит время сакской культуры, еще позже наступает че-
ред культуры усуней.
II. Южную, западную и северо-западную окраинах пустыни Такламакан
занимают памятники «серой керамики», выделяемые А. П. Франкфором
в отдельную археологическую культуру Акэтала (Francfort, 2001).
III. В центральной части Синьцзяна, широтной полосой между пусты-
ней Такламакан на юге и горами Тянь-Шань на севере, от Кучи на западе
до бассейна Хами на востоке, включая восточные отроги Тянь-Шаня, раз-
местились памятники культуры расписной керамики.
Дж. Мэллори и В. Мэйр удачно совместили распространение известных
археологических комплексов с находками памятников тохарской письмен-
ности (Mallory & Mair, 2000, с. 301, рис. 160). Даже с учетом хронологиче-
ского разрыва и, соответственно, изменения этнического состава населе-
ния Синьцзяна к моменту написания первых тохарских текстов, можно
ясно видеть, что ареалы распространения тохарских А и В языков абсо-
лютно совпадают с областью «культуры расписной керамики». В то же вре-
мя, «культура серой керамики» точно так же соответствует области госу-
дарства Крорайна с его субстратным тохарским С языком, если, конечно,
он действительно был тохарским, а не каким-либо иным древнеиндоев-
ропейским диалектом 28.

28 Исключение составляет район к востоку от г. Ния, который до распространения хотано-сакского

языка также входил в ареал «серой керамики», а также Яркенд и Кашгар.

 41
 Не менее интересный результат получается при обзоре распростране-
ния антропологических типов древнего населения Синьцзяна, хотя здесь
принцип единого хронологического среза еще больше нарушен (Mallory
& Mair, 2000, с. 240, рис. 138). При всех имеющихся погрешностях мож-
но заметить, что в ареале культуры «серой керамики» преимущественно
был распространен восточно-средиземноморский (индо-афганский) расо-
вый тип. В могильниках «культуры расписной керамики» зафиксированы
все физические типы европейской расы, а также немалый процент пред-
ставителей монголоидной расы, особенно на восточных окраинах, но на-
селения средиземноморского облика, насколько можно судить по име-
ющимся данным, там меньше всего. Протоевропеоидный набор призна-
ков людей, похороненных в могильнике Гумугоу, является главным аргу-
ментом сторонников присутствия афанасьевской культуры в Восточном
Туркестане. Действительно, крупная, длинная и высокая голова, умерен-
но низкое и широкое, остро профилированное лицо и сильно выступаю-
щий нос присущи населению евразийских степей эпохи бронзы (Алексеев,
1992, с. 393), но не следует забывать о кельтеминарской культуре, для ко-
торой характерен точно такой же расовый тип.
Палеоантропологическое исследование населения Синьцзяна явно от-
стает от достижений новой научной дисциплины, биоархеологии. По об-
разцам, взятым из волос и ребер нескольких женских мумий, удалось уста-
новить группу крови: во всех случаях это тип 0. Биологи также выявили
группу из шести антигенов, два из которых являются типичными для со-
временного населения Северной Евразии, и чем ближе к югу, тем реже
их встречаемость (Mallory & Mair, 2000, с. 245).
По результатам генетического исследования образцов мумий эпохи
поздней бронзы из Кизилчока (Qizilchoqa) в Хами П. Франкалаччи уста-
новил, что они входили в хаплогруппу H при полном отсутствии призна-
ков групп T и M. Группа H присуща европеоидному населению, запол-
няя почти половину митохондриального генного поля ДНК западноев-
ропейского населения, но крайне редка у не европеоидного, около 0,25%.
Для сравнения, у французов и славян-боснийцев 48%, у немцев 46,3%, у ис-
панцев 45,1%, у русских 42%, у шведов и финнов 40–41%, в то время как,
например, у саамов 4%, у якутов и индусов 3%. Генетические исследова-
ния китайских биологов показали начало проникновения генных призна-
ков, присущих восточноазиатскому (монголоидному) населению, в оази-
сы Таримского бассейна только со II в. до н. э., что полностью подтверж-
дает сообщения китайских письменных источников (Mair, 2005, с. 24–25).
Складывается парадоксальная ситуация: как и в случае лингвистиче-
ского анализа тохарских языков, данные генетической экспертизы уво-
дят далеко на запад. Тот же вывод напрашивается при изучении сти-
ля и материала одежды древних обитателей Тарима. В Синьцзяне око-
ло 1800 г. до н. э. изготовляли войлочные изделия (фетр), и в Западной
Анатолии в 2600 г. до н. э. тоже. Высокие остроконечные шляпы с полями
(т. н. «ведьмовской колпак») со вставленными по бокам перьями, найден-
ные в Крорайне (Лоулань), живо напоминают своеобразные альпийские го-
ловные уборы. Археологи нашли в болотах Дании тело девушки, жившей

42
в XIV в. до н. э., и она была одета в такую же точно юбку, что и жительни-
ца Синьцзяна того же времени (Mair, 2005, с. 35).
В.  Мэйр склонен считать, что  мумии Тарима можно идентифици-
ровать с носителями тохарских языков, доводов в пользу этого пред-
положения гораздо больше, чем, скажем, доказательств их иранского
или какого-то иного происхождения, с чем, конечно, полностью согла-
сился Э. Пуллиблэнк, как, впрочем, и большинство исследователей (Mair,
2005, с. 32–33; Pulleyblank, 1995, с. 415; Renfrew, 1998). Тем не менее, толи-
ка сомнений все равно остается, и сам автор вполне это осознает: «We still
do not know exactly who the mummies were, precisely where they came from,
and what language(s) they spoke, but we are getting closer to the answers every
day» (Mair, 2005, с. 36).

В поисках ответа на все эти вопросы каждая из сторон предлагает свои ре-

шения, отталкиваясь, как уже говорилось, от известных фактов, но в пре-
делах собственного информационного поля.
Западные исследователи, а также ученые из России, разумеется, уделяют
особое внимание поиску в Таримском бассейне археологических признаков
андроновской и афанасьевской культур. Существование в северо-западном
районе Синьцзяна андроновских памятников, насколько известно, никто
и не оспаривает (Chen & Hiebert, 1995; Mei & Shell, 1999). Никто не сомне-
вается и в присутствии андроновского компонента в памятниках культу-
ры расписной керамики, но со следами афанасьевской культуры в Тариме
дело обстоит сложнее (Mei, 2000, с. 58–61). Надежды, которые возлага-
лись на могильник Кээрмуци (крайний север Синьцзяна, южные предго-
рья Алтая), не оправдались ни по хронологическим, ни по географическим,
ни по культурным признакам. В пользу афанасьевцев может свидетельство-
вать только антропологический тип отдельных групп древнего населения
Таримской долины. Оставляя в стороне вопросы расогенеза Центральной
Азии, хотелось бы знать, как это согласуется с индоиранской атрибуцией
ямной культурно-исторической общности, восточной ветвью которой, не-
сомненно, была афанасьевская культура. Если признать в ямной общности,
даже с учетом ее возможных среднестоговских корней, праиндоевропейцев,
то IV–III тыс. до н. э. — слишком позднее время для существования индо-
европейского единства. По лингвистическим данным, ареальные контакты
общеиндоиранского и тохарского исключаются, и, напротив, имеются чет-
кие свидетельства языкового взаимодействия тохарского с арийским, носи-
телями которого, конечно, были андроновцы.
Китайские археологи, как правило, заняты выявлением связей па-
мятников Тарима с древними культурами Великой Китайской равнины,
общим между которыми является только наличие росписи на сосудах.
Как и в предыдущем случае, никто не отрицает существования контак-
тов и взаимовлияния двух ареалов, особенно в восточной части Синьцзяна.
Но сводить происхождение культуры расписной керамики к прямому воз-
действию позднего Яншао (4000–3000 гг. до н. э.) или Мацзяяо (3300–
2000 гг. до н. э.) не вполне корректно. Есть несомненное сходство с мате-
риалами культур эпохи поздней бронзы на территории провинций Ганьсу

 43
(Gansu) и Цинхай (Qinghai). Это касается форм сосудов, особенно с ручками,
типов орнамента, мотивов росписи (спираль), но фактор взаимовлияния
характерен больше для контактной зоны на крайнем востоке Синьцзяна:
памятники Хами, с одной стороны, и культура Сиба, с другой, что под-
тверждается и антропологическими данными. Дальше к западу круг ана-
логий сокращается, да и в восточном направлении сходство уменьшает-
ся (Li, 2002; Wagner, 2001). Не правильнее ли будет говорить, что в районе
восточного Синьцзяна – Западного Ганьсу сошлись два встречных этно-
культурных импульса, две традиции расписной керамики, и, безусловно,
китайская культура Сиба (1950–1550 гг. до н. э.), возникшая в контактной
зоне, обязана своим происхождением синтезу, вернее, наложению двух
сфер влияния.
По поводу определения места культуры Таримского бассейна в системе
евразийских связей имеется точка зрения, которая, казалось бы, совмеща-
ет и северную, и восточную тенденции. По мнению К. Дебэйн-Франкфор,
источник происхождения расписной керамики в Синьцзяне восточный,
из Китая, в то время как металлургическая традиция отражает северное,
степное влияние (Debaine-Francfort, 2001, с. 67).
Но не все так просто: во-первых, китайская Яншао, истоки которой, кста-
ти, до сих пор еще не вполне ясны, не единственная в Азии культура рас-
писной керамики. Во-вторых, наряду с типично «степными» оловянисты-
ми бронзами, широко распространенными в Тариме, в могильнике Вупу
(1400–1000 гг. до н. э.) в 55 км к западу от г. Хами найдены два предмета
с содержанием мышьяка 3–4% (Mei, 2000, с. 73).
Древнейшая традиция производства мышьяковистых бронз берет нача-
ло на Ближнем и Среднем Востоке в III–II тыс. до н. э. Сторонники так на-
зываемого «западного импульса» в истории Китая наряду с внезапным по-
явлением пшеницы в Западном Ганьсу около 3000–2500 гг. до н. э. всег-
да указывают и на не менее загадочное появление мышьяковистых бронз
в упомянутой выше культуре Сиба. Китайские археологи, как и следова-
ло ожидать, это мнение оспаривают (Li, 2002, с. 180).
Ближайшая археологическая культура, где  производили бронзы
на основе мышьяка, это Бактрийско-Маргианский археологический ком-
плекс (БМАК) или, иначе, культура Окса эпохи бронзы, распространенная
около 2000–1500 гг. до н. э. на западе Туркменистана, юге Узбекистана и се-
вере Афганистана. Но разработка вопроса по выявлению хотя бы каких-
нибудь признаков влияния БМАК на культуры Синьцзяна, разумеется,
не принесла никаких результатов, кроме отрицательного (Mallory & Mair,
2000, с. 304–306). В то же время, на территории Средней Азии имеются
так называемые «культуры лепной расписной керамики эпохи поздней
бронзы – раннего железа», совершенно идентичные синьцзянским по це-
лому ряду признаков.
Те археологи, которые работают в западной Центральной Азии и зна-
ют среднеазиатский материал, прежде всего, конечно, отслеживают за-
падные и юго-западные направления связей культуры расписной керами-
ки Синьцзяна. Пальма первенства в этом вопросе принадлежит чустской
культуре Ферганской долины, аналогии которой с памятниками Тарима

44
многочисленны и разнообразны, причем во всех отношениях. Непредвзято
сопоставляя комплексы чустской культуры Ферганы (вкупе с бургулюкской
культурой Ташкента) и Тарима, нельзя не признать в них принадлежности
к единой культурно-исторической общности, иначе говоря, культуры лепной
расписной керамики эпохи поздней бронзы – раннего железа. Разделение
общего пространства с единообразным археологическим комплексом но-
сит скорее историографический характер, обусловленный хронологией ис-
следований, различными методологическими установками и современ-
ными административными границами. С другой стороны, все сказанное
в полной мере относится и к вопросу о взаимосвязи культур Синьцзяна,
Ферганы и Ташкента с памятниками круга Яз I. При этом, как ни парадок-
сально, иногда круг аналогий Яз I с бургулюкской культурой и отдельными
комплексами Синьцзяна шире, чем с Чустом. По мере выявления на терри-
тории Среднеазиатского междуречья все большего числа памятников или,
как правило, слоев, относящихся к сообществу культур расписной керами-
ки эпохи раннего железа 29, яснее понимается, что северо-восточный и юж-
ный его ареалы никак нельзя считать обособленными. Как правило, сред-
неазиатские археологи давно пришли к такому выводу.
Существует еще один другой аспект исследования общности расписной
керамики эпохи раннего железа, связанный с ее лингвистической атрибу-
цией. Пикантность ситуации заключается в том, что создание и чустской
культуры, и Яз I приписывается восточноиранским племенам. Вне связи
с памятниками Ферганской долины утверждается, что носители культу-
ры Яз I говорили на восточноиранских языках, отделяясь на западе пусты-
ней Деште-Кевир от носителей западноиранских диалектов — создателей
культуры серой керамики. Правда, сам автор идеи несколько недоумевает
по поводу того, что на территории восточноиранской культуры Яз I поз-
же распространился западноиранский парфянский язык (Массон, 1984,
с. 9). Не приводится никаких объяснений по поводу того, каким образом
на юге Средней Азии в «транзитный» период Намазга VI – Яз I произо-
шла кардинальная трансформация абсолютно всех составляющих мате-
риальной культуры. Использование благозвучных, но не вполне коррект-
ных терминов «седентаризация» или «культурная мутация» является, по-
хоже, попыткой ухода от археологических реалий.
Если принять допущение, что носители крайне самобытной и неверо-
ятно консервативной культуры расписной керамики эпохи поздней брон-
зы и раннего железа были в языковом отношении древнеиранскими пле-
менами, это вступает в неразрешимое противоречие со всеми имеющими-
ся фактами, лингвистического, археологического и, если угодно, антропо-
логического порядка.
По вопросу истоков культуры расписной керамики Ферганы и Синьцзяна
археологи, которые работают в западной Центральной Азии и знают сред-
неазиатский материал, придерживаются мнения о «западном», точнее,
«юго-западном» ее происхождении. Изначально первые исследователи
неолитических и энеолитических культур северных предгорий Копетдага

29 Местонахождений керамики типа Яз I, похоже, нет только там, где ее не искали.

 45
(и не только они) видели и ощущали некую преемственность традиций из-
учаемой ими культуры и Чуста, а также Синьцзяна (Массон, 1959, с. 114–
118; Киселев, 1960, с. 251–253, 264; Массон, 1964, с. 186; Masson & Sarianidi,
1972, с. 164; Антонова, 1988, с. 155). Но и тогда, и в последующие годы даже
думать об этом было не вполне лояльно по отношению к господствующей
методологии эволюционного пути развития цивилизаций. На возможность
миграций, тем более, такого сложного порядка, как из Туркменистана
в Китай, смотрели, мягко говоря, искоса. Даже после открытия энеоли-
тического поселения Саразм, когда, казалось бы, был получен долгождан-
ный конкретный материал для обсуждения старой темы, дальше призна-
ния очевидного факта, что произошел отток какой-то части населения
Копетдага в долину Зарафшана, дело не пошло. Сейчас же писать о древних
связях населения предгорий Копетдага и Восточного Туркестана равно-
значно признанию тохаров отраслью эламо-дравидских племен. Для того
чтобы разобраться в этой парадоксальной ситуации, придется обратиться
к началу начал, ко времени появления на юго-западе Средней Азии пер-
вых памятников эпохи мезолита.

46
Глава II.

Культурно-исторические области
Средней Азии по данным археологии:
происхождение и взаимодействие

Уже на самых ранних этапах каменного века, еще до появления челове-

ка современного вида, в Средней Азии наблюдается одна очень интерес-
ная закономерность. В нижнем и среднем палеолите на территории за-
падной Центральной Азии определились два пути развития культуры:
средиземноморско-африканский на крайнем юго-западе (в Туркменистане)
и восточноазиатский на востоке и севере (Казахстан и Сибирь) (Окладников,
1966, с. 22, 48–49). В верхнем палеолите, памятников которого в Средней
Азии на удивление мало по сравнению с мустьерскими, эта тенденция
полностью сохранилась. Западная часть, в частности, Иран, Афганистан
и  Туркменистан, входили в  вышеупомяну тую средиземноморско-
африканскую культурную область, как и Крым и Кавказ. Восточные районы
Средней Азии составляли часть сибирско-монгольской, восточноазиатской
провинции (Окладников, 1966, с. 58–59; ИТН, 1998, с. 83). Ареалы двух куль-
тур граничили друг с другом, наслаивались, оказывали друг на друга вза-
имное влияние и, вероятно, образовывали смешанные варианты. Например,
в Киргизстане, на юге Ферганской долине известна верхнепалеолитическая
стоянка Ходжигор, которая является наиболее восточным пунктом куль-
туры южных районов Средней Азии, Кавказа, Крыма, Ближнего Востока
и Африки. В то же время, территориально расположенная много западнее
стоянка в г. Самарканд относится к памятникам сибирско-китайской верх-
непалеолитической провинции (ИТН, 1998, с. 88–89). На севере стоянка
Чурук 12 (юго-восточный Устюрт), датируемая самым концом верхнего па-
леолита, демонстрирует распространение культурной традиции переднеа-
зиатского типа (Виноградов, 1981, с. 57).
После того как наступил период относительного потепления, и кли-
мат стал более мягким, человек начинает осваивать прежде незаселен-
ные пространства, о чем свидетельствует резко возросшее по сравнению
с верхним палеолитом количество памятников.

 47
II.1. Мезолит
В эпоху мезолита территория Средней Азии оставалась пограничной зо-
ной как минимум двух основных ареалов, очертания которых, разумеет-
ся, не всегда поддаются определению. На равнинах юга и в предгорьях
Копетдага развивалась микролитическая техника, на севере и в горных
областях по-прежнему продолжалась сибирско-монгольская традиция.
В Прикаспии это микролитическая культура с орудиями геометрических
форм, генетически связанная с южным «капсийским» палеолитом. В гор-
ных областях господствовала архаичная традиция изготовления крупных
оббитых изделий из галек, что является наследием палеолитической куль-
туры чопперов Северной и Восточной Азии (Окладников, 1966, с. 73–74).
Во избежание терминологической путаницы В. А. Ранов предложил памят-
ники XI–VII тыс. до н. э. с микролитами геометрической формы именовать
мезолитическими, а индустрии, где такого рода орудий нет — эпипалео-
литическими (см.: ВДИ, 1998, с. 90–91; Ranov, 2003; Brunet, 2002, 2003).
Г. Ф. Коробкова различает три основных варианта мезолита Средней
Азии: прикаспийский, ферганский и горный. В соответствии с техникой об-
работки каменных орудий в Прикаспии выделяется две группы памятни-
ков, прибалханская и прикаспийская группа зарзийского типа (X–IX тыс.
до н. э.). Прибалханская группа объединяет материалы слоев IV(низ)–
VII Дамдамчешме II, VIII–VII слои пещеры Джебел и Каскырбулак; генети-
чески связана с нижними горизонтами пещер Гарикамарбанд (Белт), Хоту
в Северном Иране, а также, как полагает Г. Е. Марков, может быть сопостав-
лена с материалами из поселения Джармо в Северном Ираке. Индустрия
этой группы характеризуется грубой пластинчатой техникой при незна-
чительной микролитоидности, отличается самобытностью в деталях тех-
ники и приемах обработки (Коробкова, 1970, с. 21–22; Марков, 1966, с. 119).
По определению В. И. Цалкина, в слое IV грота Дамдамчешме II обнару-
жены кости одомашненных овец и коз, относящиеся к VII–VI тыс. до н. э.
(Марков, 1966, с. 123).
Второй комплекс обладает иным обликом индустрии и  включа-
ет материалы нижних слоев Дамдамчешме I и Кайлю, слой IV (верх)
Дамдамчешме II и Ходжасу I. Техника также пластинчатая, но с больши-
ми микролитическими чертами и иным характером заготовок — из круп-
ных удлиненных пластин. По мнению специалистов, представляет собой
локальный вариант зарзийской культуры, известной по верхнепалеоли-
тическим памятникам Зарзи (слой В), Хазар Мерда, Шанидар (слой В2),
Пасангар и Палегавр в Северном Ираке (Окладников, 1966, с. 60; Марков,
1966, с. 118–119; Коробкова, 1970, с. 22–23; 1975, с. 20–23).
Ферганский мезолит также представлен двумя группами памятников:
равнинной части (центральноферганский мезолит) и горной (обишир-
ская группа). Для равнинной индустрии характерна микролитическая
техника с преобладанием микропластин при почти полном отсутствии
геометрических микролитов. Датируется VIII–VI тыс. до н. э. и обнару-
живает сходство с материалами стоянок Сазаган в Самаркандской обла-
сти (Коробкова, 1970, с. 24–25; 1975, с. 23–24; Исламов, Тимофеев, 1986,

48
с. 17–21). По типологическим признакам А. В. Виноградов склонен отно-
сить коллекции из Центральной Ферганы к ранненеолитическому време-
ни (Виноградов, 1981, с. 63, сноска 35).
В горной зоне Ферганы материалы из пещерных комплексов демонстри-
руют сочетание галечной и пластинчатой техники расщепления, что на-
поминает традиции верхнепалеолитической стоянки в г. Самарканд.
Имеется круг аналогий с комплексами пещеры Даракалон в Афганистане
(Коробкова, 1970, с. 24–25; 1975, с. 23–24).
Горный мезолит также представлен двумя культурными комплексами
с разными техническими традициями обработки камня — переднеазиат-
ского и сибирского типа. Смешение двух индустрий отчетливо прослежи-
вается по материалам горных памятников Таджикистана, где сосуществу-
ют галечная и пластинчатая техники расщепления (наряду с микролито-
идной техникой расщепления камня присутствуют отдельные элементы
пластинчатой), т. е., по терминологии В. А. Ранова, сочетание эпипалео-
литических и собственно мезолитических признаков. Этот факт являет-
ся главным доводом в пользу комплексного характера развития культур
Средней Азии, наличия на ее территории нескольких племенных групп
различного происхождения. (Коробкова, 1970, с. 25; 1975, с. 24–26; ИТН,
1998, с. 91–102).
По заключению В. А. Ранова и А. В. Виноградова, ход развития автох-
тонной культуры неоднократно нарушался миграционными влияния-
ми, обусловившими невероятную пестроту мезолитических и эпипале-
олитических памятников Средней Азии. На востоке одной из зон сты-
ка культур азиатского и ближневосточного происхождения могла быть
Афгано-Таджикская депрессия по обе стороны р. Амударья (Виноградов,
1979, с. 8–9). Материалы из стоянок Аккупрук в Балхе и скального навеса
Каракамар в северных отрогах Гиндукуша (Афганистан) являются эпипа-
леолитическими, тогда как коллекция, собранная А. В. Виноградовым в пе-
сках левобережья Амударьи в Северном Афганистане, обнаруживает сход-
ство с прикаспийским мезолитом зарзийского типа. «Можно предполагать,
что здесь, как и на западе Средней Азии, мы имеем дело с двумя разнород-
ными, очевидно, разновременными культурно-техническими традиция-
ми: одной ранней, связанной с позднепалеолитической–раннемезолити-
ческой культурой Леванта и другой, находящейся под заметным воздей-
ствием технической традиции зарзийского типа» (Виноградов, 1979, с. 57).
К  позднемезолитическим–ранненеолитическим комплексам от-
носятся материалы из  стоянок староречий р.  Зарафшан, демонстри-
рующие отщепово-пластинчатую индустрию с  явным преобладани-
ем отщепов, что указывает на северо-восточные пределы распростра-
нения прикаспийско-ближневосточной традиции каменной индустрии
(Холматов, 2000, с. 25–27). На плато Устюрт выделяется айдаболская куль-
тура эпохи мезолита и неолита, для которой характерна пластинчатая ин-
дустрия, обнаруживающая генетические связи с мезолитическими па-
мятниками Южного Прикаспия (Джебел, Дамдамчешме). В то же вре-
мя отмечается сходство отдельных орудий с материалами южноураль-
ских стоянок Янгелька и Мысовая и мезолитических комплексов т. н.

 49
сероглазовской культуры Северного Прикаспия (Авизова, 1990, с. 24–25).
А. В. Виноградов на основании находок в позднемезолитической стоянке
Айдабол ассиметричных трапеций янгельского типа предвидел, что «в бу-
дущем районы распространения мезолитических индустрий ближнево-
сточных типов в Прикаспии сомкнутся с областью распространения юж-
нозауральской янгельской культуры» (Виноградов, 1979, с. 57). На терри-
тории Кызылкумов и Северного Казахстана мезолитические комплексы
ближневосточного типа отсутствуют, в этих областях развивалась иная
культурно-техническая традиция, восточная (Виноградов, 1979, с. 58).
А. А. Формозов утверждает, что появление стоянок с геометрическими
орудиями в Башкирии связано с продвижением прикаспийских племен,
носителей ближневосточных традиций каменной индустрии. Эти же при-
чины обусловили появление там домашних животных, кости которых об-
наружены на стоянках Давлеканово и Чебаркуль II (Формозов, 1972, с. 33–
34). Г. Н. Матюшин отводит территории Средней Азии и Казахстана роль
не более чем транзитной зоны, через которую вдоль восточного побере-
жья Каспийского моря часть населения Загроса эпохи мезолита (Белт,
Хоту и др.) переселилась на Южный Урал. Там мигранты создали равно-
значный североиранскому центр производства геометрических микроли-
тов, что рассматривается в контексте сложения индоевропейской общно-
сти (Matyushin, 2003, с. 368–374) 30. Каков был внешний вид этих ранних
«индоевропейцев» можно судить по реконструкции облика погребенного
из стоянки Давлеканово, осуществленной М. М. Герасимовым. Тем не ме-
нее, в сложении уральского населения, в том числе современных хантов
и манси, отмечается несомненное участие средиземноморского элемента
(Matyushin, 1986, с. 143; 2003, с. 371, рис. 24.4). Трудно судить, каким обра-
зом с распространением ближневосточной традиции геометрических ми-
кролитов можно связывать исключительно протоиндоевропейцев, но вли-
яние прикаспийских культур на культуру Южного Урала несомненно, при-
чем явно угасающее в северном направлении. Взаимодействие культур
Прикаспия и Южного Урала, начинаясь в мезолите, не менее интенсивно
продолжалось и в последующие эпохи, приводя к образованию смешан-
ных историко-культурных сообществ, таких как энеолитическая волосов-
ская. Подобным образом к числу гибридных культур, вероятно, следовало
бы отнести и южноуральскую мезолитическую группу памятников.
В Северном Прикаспии, в районе Нижнего Поволжья памятники эпо-
хи мезолита являются по природным причинам наиболее ранними и по-
этому, в отличие от южноуральских, не несут в себе признаков культу-
ры населения предшествующего времени. Круг аналогий, предложен-
ный А. Н. Мелентьевым, ограничен стоянками Зарзи и Шанидар и, точно
как Г. Н. Матюшин для мезолита Южного Урала, ретроспективно предпо-
лагает «единый исходный субстрат в основе зарзийской и сероглазовской
культур, которые в дальнейшем, к периоду мезолита, оформились в са-
мостоятельные и устойчивые ветви» (Мелентьев, 1977, с. 105–106). Тогда

30 Помимо прочего, А. А. Формозов предупреждал об опасности датирования по наличию геометри-

ческих орудий, которые использовались достаточное длительное время, вплоть до III тыс. до н. э.
(Формозов, 1972, с. 33–34).

50
же А. В. Виноградов указал, что, вопреки подобным утверждениям, серо-
глазовский, как, впрочем, и южноуральский, материал имеет много общего
с позднемезолитическими–ранненеолитическими индустриями Средней
Азии, да и миновать территорию Средней Азии в ходе столь масштабного
расселения не так-то просто (Виноградов, с. 135, сноска 66, с. 164).
В целом в Средней Азии эпохи мезолита условно выделяются четы-
ре историко-культурные области: прибалханский комплекс Прикаспия,
возникший, возможно, на местной верхнепалеолитической основе; при-
каспийский с зарзийской традицией; горный ферганский (обиширский);
туткаульский с элементами кебаринской техники. В неолите на их осно-
ве складываются джейтунская, кельтеминарская, ферганская равнинная
и гиссарская культуры (Коробкова, 1977, с. 113–114).
Если рассмотреть круг аналогий для материалов из раскопок грота
Дамдамчешме II, единственного памятника, включающего и балханский,
и зарзийский комплексы, можно увидеть, что разделение прикаспийских
памятников на две группы вряд ли имеет столь принципиальное значе-
ние. По Г. Е. Маркову, каменные орудия из самого нижнего, 9 слоя, анало-
гичны материалам из нижних горизонтов грота Зарзи в Северном Ираке,
чуть меньше сходства со слоем С в Шанидаре, а также с нижними слоями
Хоту в Южном Прикаспии. Для 8 слоя отмечается отсутствие постоянно-
го населения. В слое 7 появляется индустрия геометрических форм, отча-
сти похожих на изделия из нижних горизонтов Гари Камарбанда и слоя
В Шанидара. Кремневый комплекс слоев 5–6 имеет несомненные анало-
гии в находках слоя В Шанидара, Палегавра и нижних горизонтов Гари
Камарбанда. Находки из слоя 4 (низ) аналогичны кремневым изделиям
из Джармо, из того же слоя 4 (верх), где найдены мельчайшие фрагменты
керамики, — с раннеджейтунской кремневой индустрией. В слое 3 обнару-
жены фрагменты лепных круглодонных сосудов с серым, черным и корич-
неватым лощением и с примесью песка и толченых раковин в тесте (Марков,
1966, с. 109–110, 118–119). Аналогичная чернолощеная керамика имеется
в слоях Сиалка периода I (Массон, 1971, с. 63; Voigt & Dyson Jr., 1992, c. 170).
Как можно видеть, складывается система перекрестных аналогий,
в которой практически невозможно определить приоритет североирак-
ских или североиранских прикаспийских памятников. Скорее, вся сум-
ма фактов свидетельствует о  том, что  территория Северного Ирака
(Иракский Курдистан), Северного Ирана (Южный Прикаспий) и Западного
Туркменистана (Юго-Восточный Прикаспий) составляла единое историко-
культурное пространство. В пределах общего ареала существовал ряд ло-
кальных вариантов, отличающихся некоторыми особенностями кремне-
вой индустрии, и не более того.
Следует обратить внимание на две тенденции, обозначившиеся в мезо-
лите и особенно ярко проявившееся в последующие эпохи:
1. Экспансия носителей каспийской традиции в восточном и северном
направлениях, что приводило к образованию смешанных, гибридных
культур. Как видно по распространению пластинчатой техники расще-
пления камня и изделий геометрической формы, прикаспийское влияние
обнаруживается в областях, расположенных далеко на востоке и севере:

 51
в Таджикистане и, возможно, Ферганской долине, в Северном Прикаспии
и Южном Урале 31.
2. Южна я часть прикаспийского ареа ла (Иракский Ку рдистан
и Северный Иран), находившаяся в сфере распространения передовых до-
стижений Ближнего Востока, по уровню технических знаний существен-
но опережала северную периферию. Периодически с юга на север и с за-
пада на восток происходил отток населения, сопровождавшийся появ-
лением в Восточном Прикаспии более совершенных технических прие-
мов, что для нашего времени сопоставимо с привнесением новейших тех-
нологий. В качестве примера можно назвать прогрессивную зарзийскую
индустрию и достижения обитателей поселений Шанидар, Зави-Чеми-
Шанидар, Карим-Шахир и, позднее, Джармо, в совокупности определив-
шие облик неолитических Джейтуна и Кельтеминара.

II.2. Неолит
Джейтунская культура В эпоху неолита на севере Ирана и юго-
западе Туркменистана появляется пер-
вая в истории Средней Азии культура расписной керамики — джейтун-
ская (6200–5000 гг. до н. э.). Всего к настоящему времени выявлено 17 па-
мятников джейтунской культуры, которые располагаются тремя компакт-
ными группами в подгорной полосе Копетдага на юге Туркменистана.
Центральная группа (Джейтун, Чопандепе, Тоголокдепе и Песседжикдепе)
существуют на раннем и позднем этапах; западная (Бамии I и II, Кизыл-
Арват) и восточная (Чагыллы, Монджуклы, Чакмаклы, Гадымидепе) груп-
пы относятся к среднему и позднему этапу 32.
Поселения всех трех районов представляют собой многослойные хол-
мы размером от 0,5 до 2 га, высотой от 2 до 5,5 м. Однокомнатные дома
джейтунцев имеют квадратную или прямоугольную форму (обычно 6×6 м,
9×9 м), овальный в плане очаг расположен возле стены, на противополож-
ной от очага стороне на стене имеется выступ с нишей. Стены возводи-
лись из прямоугольных «булкообразных» сырцовых блоков размером 60–
70×20–25×10–12 см с примесью рубленой соломы, на следующем этапе
в строительстве стали применять также сырцовые прямоугольные кир-
пичи размером 60×20×10 см. Дверей сначала не было, проемы завешива-
ли, вероятно, циновками или шкурами, на позднем этапе появляются две-
ри. Полы покрывали слоем глины или извести. В одном доме поселения
Джейтун на выступе стены обнаружены остатки росписи черной, белой
и красной красками. В Песседжикдепе роспись наносилась черной и крас-
ной красками по белому фону, отчетливо проглядываются изображения

31 О б ъ яс н и т ь э т о  ме х а н и че ск и м за и мс т вов а н ием пер е довы х на вы ков о браб о т к и к а м н я

не представляется возможным.
32 Ф. Т. Хиберт использует систему районирования, предложенную в свое время А. А. Марущенко
на основе туркменских названий районов в предгорьях Копетдага: Аркаш (северо-запад), Ахал
(центр) и Этек (юго-восток) (Hiebert, 2003, с. 26).

52
животных и деревьев в сочетании с треугольниками и ромбами (Бердыев,
1976, с. 17–28; Коробкова, 1996, с. 87–89; Hiebert, 2002, с. 26–32; Hiebert
& Kurbansakhatov, 2003, с. 15–17).
Джейтунцы хоронили умерших на  поселениях, под  полом домов
и во дворах. В самом Джейтуне известно одно детское захоронение —
на правом боку с подогнутыми ногами, головой на запад. В Чопандепе
открыто три взрослых погребения: одно — на правом боку с подогнуты-
ми ногами, головой на север, два — на спине с чуть согнутыми ногами,
головой на запад. Там же найдены четыре детских захоронения (в скор-
ченном положении, на левом боку) и одно подростка (на спине, в вытяну-
том положении), ориентация на восток, северо-восток, северо-запад, юго-
запад. В Чагыллыдепе обнаружено три «погребения»: два взрослых (в оча-
ге и на полу) и ребенка (у стены); все лежат на правом боку со слегка согну-
тыми ногами, головой на север, один — на северо-запад (Коробкова, 1996,
с. 89). Все найденные черепа, которые поддаются определению, долихо-
кранные с узким и высоким лицом, антропологический тип европеоидный
восточно-средиземноморский (Алексеев, Аскаров, Ходжайов, 1990, с. 100).
Керамика Джейтуна сделана от руки из глины с примесью рубленой
соломы (самана), поверхность заглаживалась, иногда лощилась. Цвет
ее варьирует от красновато-коричневого до темно-коричневого оттенка.
Поверхность вследствие обжига неравномерно высветлена, по ней изредка
(в среднем на 12% сосудов) наносилась роспись краской красно-коричневых
оттенков. Наибольший процент расписной керамики в восточной группе —
19%, наименьший — в центральной (8,8%), в западной — 10,7%. На раннем
этапе сосуды украшались вертикально-волнистой и скобчатой, реже, сет-
чатой росписью и треугольниками. Среднему этапу присуща, как и пре-
жде, вертикально-волнистая роспись и треугольники, но появляется то-
чечный узор и роспись лесенкой. Для третьего, позднего этапа применя-
ли вертикально-волнистую, ячеистую, вертикально-полосчатую, точеч-
ную роспись, треугольники, уже есть горизонтально-волнистые линии,
вертикальный зигзаг, рисунки деревьев. Среди изделий из керамики об-
ращают на себя внимание овальные в плане «сита» с отверстиями диа-
метром 1–1,5 см на дне (Массон, 1971, с. 35–39; Коробкова, 1996, с. 91–93).
В обработке камня джейтунской культуре присуща пластинчатая тех-
ника. Орудия труда, в основном, представлены вкладышами жатвенных
ножей, которые составляют 25–36% изделий, хотя при этом сохраняются
мезолитические традиции и типы орудий, характерные для пещер Джебел
и Гари Камарбанд. В большом количестве найдены каменные шлифован-
ные топорики, тесла, зернотерки, куранты, т. н. «культовые» гири, ступки,
в том числе миниатюрные и пестики; костяные скребки из лопаток овец
и коз, шилья, лощила, шпатели, инструменты для плетения циновок; ми-
ниатюрные глиняные и каменные поделки-фишки конической и цилин-
дроконической формы. Обнаружены украшения из раковин каури, камен-
ные и костяные бусы, подвески в виде фигурок животных и людей, глиня-
ные браслеты (Коробкова, 1996, с. 91).
На раннем этапе джейтунской культуры (6200–5800 гг. до н. э.) кли-
мат был более влажный, и реки, берущие начало на северных склонах

 53
Копетдага, несли свои воды намного дальше на север. Джейтунцы раз-
водили овец и коз, но охота на диких животных своего значения не утра-
тила, как о том свидетельствуют кости джейранов, диких коз, овец и ка-
банов, а также зайцев, лис и степных котов. Во дворе одного из домов
найдены кости диких и домашних животных, обглоданные собаками
(Harris, Masson, Berezkin, Charles, Gosden, Hillman, Kasparov, Korobkova,
Kurbansakhatov, Legge & Limbrey, 1993, с. 326–335; Hiebert, 2003, с. 27, 30).
Остатки четырех одомашненных собак также были обнаружены на поселе-
нии Джейтун. По своему типу они имеют значительное сходство с породой
салуки (персидский грейхаунд), хотя нижняя челюсть джейтунского об-
разца превосходит челюсть салуки по размеру и массивности. На основа-
нии этого А. К. Каспаров предполагает, «что грейхаундообразный тип со-
баки сложился в Египте и Передней Азии гораздо раньше, чем счита-
лось до сих пор, так как он представлен на юге Средней Азии уже в VI тыс.
до н. э.» (Каспаров, 2000, с. 46).
Помимо занятий скотоводством и охоты, обитатели поселения Джейтун
выращивали шестирядный ячмень (Hordeum sativum), пшеницу двузер-
нянку или эммер (Triticum dicoccum) и пшеницу однозернянку (Triticum
monococcum), употребляли в пищу фисташки (Pistacia vera). Настоящей
сенсацией для палеоботаников стал факт значительного преобладания
среди зерновых культур (около 90%) доместицированной пшеницы од-
нозернянки, дикие предки которой в Центральной Азии отсутствуют 33.
Как пишут авторы исследований, если бы зерновая культура Джейтуна
происходила из Юго-Западной Азии, тогда должен доминировать эммер
(пшеница двузернянка); если с юга (Афганистан, Белуджистан или до-
лина Инда) — тогда следовало бы ожидать преобладания гексаплоид-
ных пшениц. В этом отношении аналогов Джейтуну нет ни на Кавказе,
ни на Украине, ни на востоке Центральной Азии (Harris, Masson, Berezkin,
Charles, Gosden, Hillman, Kasparov, Korobkova, Kurbansakhatov, Legge
& Limbrey, 1993, с. 332).
Истоки джейтунской культуры связаны с  территорией Северного
Ирана, где найдены протоджейтунские памятники 6500–6200 гг. до н. э.
Материалы этого времени выявлены на поселении Санги Чакмак близ
г. Шахруд. Слои V–I поселения Санги Чакмак (западный холм) относят-
ся еще к докерамическому неолиту (первая половина VII тыс. до н. э.),
слои VI–III восточного холма Санги Чакмак — раннеджейтунские (Kohl,
1992, с. 180–181; Voigt & Dyson Jr., 1992, с. 169–172).
Не так давно материалы, синхронные и аналогичные раннеджейтун-
ским, стали известны благодаря раскопкам Тепе-Заге возле г. Казвин.
В нижних, 9–12 слоях памятника иранский археолог С. Малек Шахмизади
обнаружил керамику, сходную с той, что была выявлена в самых ранних
слоях северного холма Сиалк в Кашане (предшествующих джейтунско-
му горизонту Сиалк I) 34. Комплекс представлен тремя группами лепных

33 Ближайший к Джейтуну район произрастания пшеницы однозернянки — загросский микроочаг

(Шнирельман, 1989, с. 102).
34 См. статью С. Малек Шахмизади «Хронология Иранского плато: неолит до появления городской ци-
вилизации // Majalle-ye Bâstânshenâsi va Tariχ. 1995. № 9/2. С. 2–18.

54
сосудов, одну из которых составляют расписные чаши со слегка вогну-
тым донцем и изгибом у основания и небольшими горшками на вогну-
том донце, с неширокой горловиной и выступающим широким венчиком.
Орнамент геометрический, найдены только два фрагмента керамики с зо-
оморфным изображением (козел, баран или антилопа), нанесен красно-
коричневой охристой краской. С. Малек Шахмизади связывает появление
памятников ранней стадии неолита в Северном Иране с населением при-
каспийских пещер Хоту и Гари Камарбанд (Белт) в Мазандаране 35 (Лурье,
2002, с. 246–247). Важно отметить, что западная археологическая группа,
вошедшая в обиход под названием «тип Заге», на раннем этапе (слои 9–12)
синхронизируется с восточной группой в лице поселения Санги Чакмак
(слои VI–III восточного холма).
Керамика из поздних, 1–8 слоев Тепе-Заге демонстрирует дальней-
шее развитие гончарных традиций предшествующего периода. С. Малек
Шахмизади лично ознакомился с  материа лами раскопок Чешме-
Али в Тегеране, которые проводил в 30-е годы Э. Шмидт, и уверенно син-
хронизировал указанные слои (1–8) Тепе-Заге в Казвине и периоды I–II
Сиалка в Кашане (Лурье, 2002, с. 247; см. также Fazeli Nashli, Beshkani,
Markosian, Ilkani, Abbasnegad Seresty and Young, 2009, с. 10, tab. 7).
Таким образом, джейтунская культура раннего и среднего этапов нахо-
дит параллели среди материалов Сиалка периодов I (2–5) и II (1–3), перио-
да А Чешме-Али южнее г. Тегеран, 1–8 слоями Тепе-Заге в Казвине, а так-
же Тюренгтепе в Горгане. В долине Горгана типично джейтунская керами-
ка найдена не только в сырцовых кирпичах стен периода IA Тюренгтепе.
Несколько восточнее джейтунские материалы, очаги, керамика и «бул-
кообразные» кирпичи, обнаружены в нижних слоях Ярымтепе около
Гумбеди Кабуса (Сарианиди, 1970, с. 21–22; Voigt & Dyson Jr., 1992, с. 164–
165; 172–173). Это означает, что около 6500–6200 гг. до н. э. началось рас-
селение джейтунских племен из области Северного Ирана от гор Эльбурс
до Туркмено-Хорасанских гор. В долине Атрека памятники джейтунской
культуры не выявлены. В северных предгорьях Копетдага к этому вре-
мени относится само поселение Джейтун, которое, как показал радиоу-
глеродный анализ, на раннем этапе, с 6500 по 5800 г. до н. э., обживалось
с перерывами (слои запустения). (Kohl, 1992, с. 180–181; Юсупов, 1997, с. 16;
Hiebert, 2002, с. 30; Hiebert & Kurbansakhatov, 2003, с. 16).
На среднем этапе джейтунской культуры (5800–5400 гг. до н. э.) круг
аналогий с  памятниками Северного Ирана расширяется. Как  сказа-
но выше, имеется сходство с материалами из нижних слоев (период I–
II) тепе Сиалк возле г. Кашан, что, несомненно, объясняется их общи-
ми генетическими истоками (Массон, 1971, с. 67; Voigt & Dyson Jr., 1992,
с. 170). Район Кашана составлял южную окраину ареала распростране-
ния джейтунской культуры, который испытывал все более усиливающе-
еся влияние культур Юго-Западного Ирана и Месопотамии, что в итоге
привело к сложению культуры Чешме Али около середины VI тыс. до н. э.
35 В слоях 7–4 Гари Камарбанда и под слоями с раннеджейтунской расписной посудой типа Санги
Чакмак в пещере Хоту найдена так называемая «рыхлая» керамика (Software), в отдельных случа-
ях поверхность сосудов окрашена охрой (Voigt & Dyson Jr., 1992, с. 172).

 55
Уже в период Сиалк II количество аналогий с Джейтуном сокращается,
в период Сиалк III их еще меньше.
На позднем этапе джейтунской культуры (5400–5000 гг. до н. э.) дома
становятся многокомнатными, при строительстве применяется кирпич.
Появляются первые медные изделия и украшения из бирюзы, что зна-
менует начало перехода к эпохе энеолита. Возможно, по этой причине
Ф. Хиберт относит последний этап джейтунской культуры к первой поло-
вине V тыс. до н. э., но доказательства в пользу этого утверждения не при-
водятся (Hiebert, 2002, с. 32; Hiebert & Kurbansakhatov, 2003, с. 17; Kohl,
1992, с. 181).

Памятники джейтунской культуры в северных предгорьях Копетдага со-

ставляли северо-восточную окраину распространения культуры распис-
ной керамики и, в отличие от западных областей, ближневосточное вли-
яние ощущали в значительно меньшей степени. Юго-западнее, в районе
Шахруда, материалы верхних слоев I–II восточного холма Санги Чакмак
демонстрируют смешение стилей западного Чешме-Али и Джейтуна (Voigt
& Dyson Jr., 1992, с. 170). Та же тенденция обнаруживается и в Мазандаране,
на поселениях Комишан, Токтепе и Аббаситепе, где, похоже, была контакт-
ная зона двух культур — Чешме-Али и Джейтуна (Mahfroozi, Piller, 2009,
с. 203). Керамика типа Чешме-Али распространена на огромном простран-
стве — от Казвина на западе (Тепе-Заге) до Шахруда на востоке (Санги-
Чакмак) и от Тегерана на севере (Чешме-Али) до Кашана на юге (Сиалк).
Происхождение ее, как стало ясно по раскопкам Тепе-Заге в Казвине, от-
носится к западным районам и восходит к типу Тепе-Заге (слои 9–12).
Вполне вероятно, что своеобразная халафская культура возникла на осно-
ве общности, характеризующейся стилем раннего Заге. Не исключено
также, что присутствие расписной керамики в памятниках шулавери-
шомутепинской культуры Закавказья (VI тыс. до н. э.), Кюльтепе I, поселе-
ния в Мильской степи, Камильтепе, Аликемектепеси и Гинчи (см. Мунчаев,
1982, с. 156–158, табл. XLIV–XLVI; Aliyev, Helwing, 2009) объясняется не ха-
лафским импортом или контактами с халафской культурой, а связано
с традициями раннего Заге.
Прежде среднеазиатские археологи не придавали особого значения
Халафу в связи с Джейтуном, поскольку считали его более поздним и ак-
центировали основное внимание на признаках, объединяющих памятни-
ки Копетдага с хассунской/самаррской культурами. Сейчас время суще-
ствования халафской культуры по серии раиоуглеродных анализов опре-
деляется в интервале около 6000–5300 гг. до н. э. (Becker, 2004, с. 102, 126).
Это в корне меняет дело и не пора ли присмотреться к столь типичному
для джейтунской керамики горизонтально-волнистому и вертикально-
волнистому орнаменту, очень распространенному, среди прочих, на со-
судах халафской культуры. Если верить хронологической шкале керами-
ки халафских памятников, такие орнаментальные мотивы применялись
только на раннем этапе (Mellaart, 1975, с. 157; Мунчаев, Мерперт, 1981, с. 210,
рис. 67). Совершенно идентичный орнамент с тем же композиционным по-
строением можно видеть не только на джейтунской и халафской керамике,

56
но и на сосудах из Сиалка II (Ghirshman, 1938, табл. XL–XLIII; Мелларт,
1965, с. 76, рис. 23; Массон, 1971, с. 69, рис. 16).
Показательно, что  В. М.  Массон обращал внимание на  сходство
Джейтуна и Джармо (Северный Ирак): для керамики Джармо отмечается
все тот же вертикально-струйчатый и скобчатый орнамент, их кремневая
индустрия практически идентична и значительно отличается от Хассуны
(Массон, 1964, с. 50–51; Сарианиди, 1970, с. 156; 1971, с. 68, 70). В то же вре-
мя, отличие хассунской и оттеснившей ее халафской культур настолько
велико, что многие исследователи утверждают не просто о чередовании
культур, а о кардинальном изменении этнической ситуации в Северной
Месопотамии (Мунчаев, Мерперт, 1981, с. 9–10).
Материалы Северного Ирана, с одной стороны, Южного, Юго-Западного
Ирана и Месопотамии (Хассуна/Самарра), с другой, не просто заметно
разнятся, будь-то каменные орудия или керамика (Массон, 1971, с. 66).
Уже в раннем неолите в регионе обозначились два совершенно отдель-
ных ареала: «культура красной керамики» на Севере и Западе, «культура
желтой керамики» на Юге и Востоке (McCown, 1970; Чайлд, 1952, с. 288;
Меллаарт, 1982, с. 75). Это не просто расхождение керамических стилей
и каменной индустрии, а существенное, принципиальное отличие на тех-
нологическом уровне, от начальных этапов обработки гончарного сырья
до знания и применения методов термообработки в процессе обжига.
Северный ареал вытянут узкой полосой в широтном направлении
от Казвина до Джейтуна и отделен от Месопотамии на юго-востоке широ-
кой цепью Загросских гор. На юге пустыни Деште-Кевир и Деште-Лут от-
деляют памятники севера от области распространения протоэламитских
неолитических поселений. Бесспорно, влияние культур северного круга
в неолите достигало районов Юго-Западного Загроса, в качестве анало-
гий с памятниками Фарса можно вспомнить сходство каменного инвента-
ря и некоторых категорий находок из поселений Джейтун, Санги Чакмак,
Сиалк I и Тали Мушки (1-я половина VI тыс. до н. э.) (Voigt & Dyson Jr., 1992,
с. 136). Несомненным представляется северное происхождение чисто пла-
стинчатой техники расщепления камня поселения Тали Бакун среднего
этапа (около середины V тыс. до н. э.), где даже имеются изделия, похожие
на наконечники стрел кельтеминарского типа (Виноградов, 1957, с. 36).
Остается только догадываться, каким образом получилось так, что се-
вероиранская–южнотуркменистанская общность, «особая группа пле-
мен, возможно, находившаяся в родственных связях с племенами, оста-
вившими памятники типа Джармо», была определена как нерасчленен-
ное протоэламо-дравидское единство (Массон, 1977, с. 154–155; Коробкова,
1992, с. 97).
В основу теории, обретшей со временем статус аксиомы, положен уста-
новленный лингвистами факт связи или даже генетического родства дра-
видских и угро-финских языков. С. П. Толстов предположил, что контакты
двух групп могли осуществляться на территории Средней Азии, с чем труд-
но не согласиться. Но в основу логических построений положена лож-
ная посылка, а именно: поскольку кельтеминарская культура Приаралья
демонстрирует наличие взаимосвязей с культурами Урала и Западной

 57
Сибири, значит, ее создатели были представителями угро-финской груп-
пы (Толстов, 1948, с. 350; Массон, 1977, с. 151). Соответственно, где-то по-
близости в глубокой древности должен был находиться ареал распростра-
нения протодравидов. Ближайшими соседями Кельтеминара на юге явля-
лись племена джейтунцев, и кому, как не им, предназначено было стать
предками эламитов и дравидов.
К. Ренфрю более последователен в своих выводах и видит протоэламо-
дравидов в культуре желтой расписной керамики юга Ирана (Али Кош),
а джейтунскую культуру приписывает носителям протоалтайских языков
(Renfrew, 1997, с. 86–87). Это означает, что джейтунская культура остав-
лена далекими предками людей, говорящих на тюркских, монгольских,
тунгусо-манчжурских и, возможно, как полагают некоторые исследовате-
ли, корейском и японском языках? В таком случае возникает вопрос, пред-
ставителям каких языковых семей принадлежали бесчисленные памят-
ники неолита Сибири, а также удивительный по изяществу обработки ка-
менных изделий неолит пустыни Гоби?

Кельтеминарская Наверное, ни одна культура Центральной

культура Азии не обросла таким количеством ми-
фов, как кельтеминарская: от чрезмерно-
го преувеличения до полного уничижения ее роли в исторических про-
цессах Евразии.
В VII–III тыс. до н. э., в период так называемого «лявляканского плю-
виала» климат пустынь Средней Азии был намного более благоприятен
для обитания, что обусловило широкое освоение человеком территории
Арало-Каспийского региона, включая Северные Каракумы и Внутренние
Кызылкумы уже в конце VII тыс. до н. э. (Мамедов, 1968; Кесь, Итина,
Виноградов 1970; Виноградов, 1981, с.  19–40; Байпаков, Бороффка,
Савельева, Ахатов, Лобас, Ержанова, 2004, с. 252; Boroffka et al., 2003–
2004; Boroffka et al., 2006, с. 725, 730–731). Памятники кельтеминарской
культуры или, правильнее сказать, общности насчитывают более 1500 сто-
янок, расположенных в левобережье Амударьи к северу от Каракумов,
на правобережье Амударьи, во внутренних Кызылкумах, в районе старо-
речий Зарафшана и в низовьях Сырдарьи севернее Аральского моря.
А. В. Виноградов выделяет три основных локальных варианта: акчада-
рьинская (Хорезм); лявляканская (Внутренние Кызылкумы); нижнеза-
рафшанская (Махандарья, Дарьясай, Аякагитма). По кремневому инвен-
тарю определяются три больших хронологических этапа: ранний — да-
рьясайский (конец VII – середина V тыс. до н. э., характеризуется наличи-
ем трапеций; во втором, джанбасском (1-я половина IV тыс. до н. э., появ-
ляются пластинчатые наконечники кельтеминарского типа; на третьем
этапе (конец IV–III тыс. до н. э.) распространяются двустороннеобработан-
ные формы (Виноградов, 1970, с. 32; 1981, с. 132–133; Виноградов, Мамедов,
1975, с. 263–265).
Раннекельтеминарская керамика изготовлена из лессовой глины, чаще
с примесью шамота, реже — дресвы, толченых раковин и песка. Выделяются
четыре основные формы. Крупные сосуды вертикально-удлиненных

58
пропорций со слегка отогнутым венчиком и немного раздутым туловом,
дно круглое или чуть заостренное. Большие горшки шаровидной формы
с выделенной горловиной, дно круглое. Широкогорлые полусферические
чаши с прямым венчиком, дно круглое или заостренное. Открытые ладье-
видные чаши. Орнамент покрывает от 30 до 90% поверхности сосуда, наи-
более распространен прочерченный волнистый и прямолинейный орна-
мент, а также косые насечки и вдавления. Редко сосуды украшались от-
тиском зубчатого штампа, качалки, еще реже встречается ногтевидный,
желобчатый и ямочный орнамент, нанесенный отступающей палочкой.
На стоянках Джанбас 4 и Толстова встречается раскраска и роспись сосу-
дов коричневато-красной охрой, роспись наносилась поверх прочерчен-
ного орнамента в виде полос или по направлению узора, найдены еди-
ничные экземпляры с белой росписью. На поздних этапах Кельтеминара
по-прежнему представлены крупные сосуды вертикально-вытянутых про-
порций и полусферические чаши, но появляются также горшки сфериче-
ской формы и на плоском дне. Сосуды становятся более приземистыми
и уменьшаются в размерах. Сложные орнаментальные композиции от-
сутствуют, резко сокращаются случаи применения волнистого орнамен-
та. Для украшения посуды в основном используется зубчатая и гладкая
качалка, зубчатый штамп, насечки и вдавления, образующие зигзаги, ле-
сенки, елки, геометрические фигуры, в том числе заштрихованные треу-
гольники. Количество орнамента на сосудах сокращается, часть их вооб-
ще не орнаментирована (Виноградов, 1957, с. 26–30).
В керамике хорезмской группы памятников имеются формы, кото-
рые в других районах распространения кельтеминарской культуры пока
не встречены. Их появление объясняется влиянием земледельческих
культур Юга, это ладьевидные сосуды, сферические горшки с выделен-
ной горловиной, сосуды со сливами и трубчатыми носиками. На раннем
этапе преобладал прочерченный, волнистый и прямолинейный, орна-
мент, на среднем этапе прочерченный орнамент образует простые мелко-
геометрические композиции, в том числе несколько разновидностей про-
стого меандра. На позднем этапе керамике поселений в дельте Амударьи
присуще распространение гладкой и зубчатой качалки, которая, наря-
ду с меандром, является главным отличием хорезмской орнаментики
(Виноградов, 1970, с. 32–33).
Кремневая индустрия группы памятников низовьев Заравшана мало от-
личается от хорезмской, исключение составляют два новых варианта нако-
нечников стрел, с расширяющимся к низу черешком и серповидные, хотя
последний тип наконечников чаще встречается на стоянках Лявлякана.
Также для заравшанских поселений в большей степени, чем для Хорезма,
характерны крупные шлифованные топоры и тесла. Набор форм керамики
в низовьях Заравшана беднее, чем в Хорезме, чаши встречаются реже, наи-
более типичной формой являются сосуды с округлым туловом, нет сосудов
сферической и ладьевидной форм, со сливами и носиками. Особенностью
Махандарьи являются венчики с наружным наплывом наподобие «ворот-
ничковых». Орнамент ограничен тремя видами: прочерченный волнисто-
струйчатый, узоры в виде решетки (на раннем этапе), оттиск палочкой

 59
и насечки, зубчатый орнамент и оттиск качалки отсутствуют. Некоторая
часть ранних композиций близка хорезмским, но главное отличие кера-
мики Махандарьи заключается в том, что прочерченный орнамент нане-
сен орудием с 2–5 острыми зубцами. Этот прием совершенно неизвестен
по материалам Хорезма и Лявлякана, как и орнамент с использованием
лопаточки, вдавление которой образуют некое подобие валика на тулове
сосуда. Большинство сосудов на раннем этапе вообще не имеет орнамен-
та, другие украшены только в верхней части (Виноградов, 1970, с. 33–34).
Материалы памятников в районе Лявляканских озер отличаются
и от хорезмских, и от заравшанских. В кремневом инвентаре отличие ска-
зывается в широком распространении остроконечного варианта пластин-
чатых наконечников стрел кельтеминарского типа, крупных плитчатых
скребков и изделий типа микрорезцов. В керамике, при общем сходстве,
есть формы сосудов, которых нет ни в нижнем Заравшане, ни в Хорезме:
сферические горшки со срезанным верхом, небольшие реберчатые сосуды,
сосуды с маленьким уплощенным дном, некоторые варианты вертикально-
вытянутых крупных сосудов. По сравнению с материалами двух других
групп, в ранних комплексах Лявлякана прочерченный орнамент исполь-
зуется значительно реже (только в 25% случаев), зато очень широко при-
меняется зубчатый, обычно в сочетании с насечками. В целом, орнаменти-
ка лявляканской керамики очень бедна, лишь для небольшой части ран-
ней посуды известны такие сложные композиции как гирлянда, обычный
тип орнамента представлен простой комбинацией двух элементов — елки
и зигзага (Виноградов, 1970, с. 34).
В дополнение А. В. Виноградов сравнивает украшения всех трех групп
и выявляет примечательную специфику. Украшения хорезмской груп-
пы стоянок сделаны из створок раковин (Chlamis, Dentalium, Pectunculus,
Didacna, Anodonta), известны только 2–3 случая находок бус из бирюзы.
На стоянках староречий Заравшана бусы и подвески изготавливались
из камня и мелких уплощенных галек. На памятниках Лявлякана сре-
ди украшений существенно преобладают бусы, изготовленные из бирю-
зы, к тому же, в районе существовали мастерские по обработке бирюзы
(Виноградов, 1970, с. 34–35).
Благодаря тому, что некоторые памятники правобережья Амударьи пе-
рекрыты защитным слоем аллювия, археологам представилась редкая воз-
можность ознакомиться с типом кельтеминарского жилища. В нижнем го-
ризонте стоянки Джанбас 4 сохранились остатки овальной в плане назем-
ной каркасно-столбовой конструкции размером 24×17 м. Жилище стоянки
Кават 7 имеет размеры 30–31×18–19 м. В Акчадарьинской дельте есть так-
же жилища прямоугольной в плане формы, например, на стоянке Толстова,
размером 9×12–13 м. Согласно реконструкциям А. В. Виноградова, для кель-
теминарской культуры наиболее типичным является наземный дом пря-
моугольных очертаний площадью от 80 до 120–150 м2 . Расположение входа
и ориентировка построек зависела от местных условий. Конструкция состоя-
ла из двух или трех вписанных друг в друга прямоугольных (иногда с закру-
гленными углами) фигур из вертикально врытых столбов, на которых кре-
пились стропила. Кровля и стены собирались из двух слоев камыша, крыша,

60
к тому же, сверху обшивалась полосами древесной коры, уложенными па-
раллельными рядами внахлест. Внутри жилище было устлано циновками.
Каждое кельтеминарское поселение состояло, как минимум, из трех таких
домов, в каждом из которых, судя по количеству очагов вдоль стен, обычно
жило 8–10 парных семей (Виноградов, 1981, с. 148–155).
Погребальный обряд кельтеминарской культуры известен по раскоп-
кам двух погребений между стоянками Джанбас 4 и 5 и, особенно, по ма-
териалам могильника Тумек-Кичиджик 36. Джанбасские погребения силь-
но разрушены, устанавливаются только очертания могильных ям разме-
ром приблизительно 140×80 см и 160×110 см, в которых предполагается
скорченное положение по оси северо-восток – юго-запад и, вероятно, се-
вер–юг (Виноградов, Итина, Яблонский, 1986, с. 70).
В могильнике Тумек-Кичиджик (V–IV тыс. до н. э.) вскрыто 27 индиви-
дуальных погребений в узких грунтовых ямах овальной или прямоуголь-
ной формы размером 2–2,2×0,4–0,5 м (глубина от 40 до 110 см), изредка
с небольшим подбоем. Захоронения осуществлялись в вытянутом положе-
нии на спине, головой на северо-восток (в диапазоне от 30º до 80º), с вытя-
нутыми вдоль тела руками, в большинстве случаев с охристой подсыпкой
под костяком. В засыпке могил зафиксированы скопления камней и, ино-
гда, дерева. Обнаружены два несколько более поздних захоронения (№ 7
и 8): одно в слабоскорченном положении на левом боку, головой на запад;
другое на спине с подогнутыми ногами, головой на юг. Умерших помеща-
ли в могилу в одежде, богато обшитой раковинными и костяными украше-
ниями. Захоронения сопровождались ритуальными положениями мясной
пищи на обломках сосудов. Погребальный инвентарь беден и не отличает-
ся многообразием: керамика, каменные изделия, кости млекопитающих,
птиц и рыб, украшения, бусы, нашивки из раковин и кости, в том числе
подвески из клыков кабана. В «позднем» погребении № 7 найдено кера-
мическое пряслице усеченно-конической формы, типичное для Южного
Туркменистана (Виноградов, 1981, с. 107–115).
В отношении антропологического состава погребенных в могильни-
ке Тумек-Кичиджик Т. А. Трофимова пришла к заключению, что имеют-
ся резкие морфологические различия между мужской и женской серия-
ми черепов, представленных двумя типами. Первый из них протоевропей-
ский, близкий древнеямной культуре, но более грацилизованный. Второй
является вариантом кроманьонского типа южной ветви европеоидов (про-
тосредиземноморский, по М. Каппиери). В итоге автор предполагает пря-
мые связи населения Присарыкамышской дельты и Северного Копетдага
уже в эпоху неолита (Трофимова, 1979, с. 14). Дополнительные исследова-
ния материалов из Тумек-Кичиджика позволили Л. Т. Яблонскому пред-
ложить логичное, казалось бы, объяснение указанному выше сочетанию
северных и южных протоевропеоидных черт. Предки кельтеминарцев в со-
ставе одной из групп ранненеолитического населения Средиземноморья
(протосредиземноморцы) продвинулись на север, где вступали в контакты

36 Почему-то иногда кельтеминарский могильник Тумек-Кичиджик абсолютно необоснованно при-

писывается ямной культурно-исторической общности (см. например: Parpola, 1993, с. 55).

 61
с носителями северного протоевропеоидного антропологического типа,
что в итоге привело к сложению облика носителей кельтеминарской куль-
туры (Виноградов, Итина, Яблонский, 1986, с. 118–119).
По общему заключению антропологов, люди, похороненные в позд-
ненеолитическом могильнике Тумек-Кичиджик, характеризуются зна-
чительной массивностью и резко выраженным европеоидным обликом.
В целом «кельтеминарское население отличалось значительной матури-
зацией и принадлежало к широколицему европеоидному комплексу, ко-
торый можно считать одним из локальных вариантов древней форма-
ции европеоидной расы» (Алексеев, Аскаров, Ходжайов, 1990, с. 101–104).
По трем категориям признаков наблюдается близость между неолитиче-
скими черепами кельтеминарцев и североевропейцев (Норвегия, Северо-
Восточная Европа). Имеется значительное сходство мужской серии
из Тумек-Кичиджика с сериями ямной и срубной культур, «кельтеминар-
цы приняли, по-видимому, непосредственное участие в процессе форми-
рования антропологического облика населения степной полосы в эпоху
бронзы» (Виноградов, Итина, Яблонский, 1986, с. 110–115).
Г. Ф. Коробкова, учитывая огромную территорию, занимаемую памят-
никами кельтеминарского круга с его локальными вариантами, предла-
гает ввести понятие кельтеминарская культурная общность, отличающу-
юся следующими устойчивыми признаками. «Наличие поселков с одним
или несколькими наземными жилищами овальной или подпрямоуголь-
ной формы, каркасно-столбовой конструкции, крупных и малых разме-
ров; погребального обряда с захоронением в грунтовых ямах с подсыпкой
охры, в вытянутом положении на спине; особого керамического комплек-
са, содержащего сосуды вертикально вытянутых пропорций и полусфери-
ческие чаши разных вариаций; характерного орнамента в виде прочерчен-
ных прямых и волнистых линий, косых насечек, вдавлений, оттисков зуб-
чатого штампа, качалки, образующих пояса; пластинчатой микролитоид-
ной индустрии с наконечниками стрел с боковой выемкой, микропластин
с притупленным краем» (Коробкова, 1996, с. 108). Еще раньше и другими
словами тот же тезис утверждал А. В. Виноградов: «Территориальные раз-
личия, отчетливо прослеживающиеся в степном неолите Средней Азии,
несомненно, являются отражением локальных археологических культур.
Однако последние существовали, на наш взгляд, в пределах одной куль-
турной (скорее, культурно-этнической общности), охватывавшей в неолите
степные и пустынные районы Средней Азии, часть Западного Казахстана
и Южное Зауралье» (Виноградов, 1968, с. 71, сноска 17).
Территория кельтеминарской культурной общности, помимо Хорезма
и Внутренних Кызылкумов, включала в себя группы памятников в Западном
и Южном Казахстане: к северу и востоку от Арала (древняя дельта Сырдарьи);
северные и южные склоны хребта Каратау. В Западном Казахстане матери-
ал происходит, по большей части, из развеянных стоянок: каменный ин-
вентарь типично кельтеминарский, керамика представлена круглодонны-
ми сосудами, обычно с примесью раковин в тесте. Орнамент наносился гре-
бенчатым штампом, иногда оттисками шагающей гребенки по всей поверх-
ности сосуда (Коробкова, 1996, с. 126). Указывается на сходство отдельных

62
элементов орнамента с полтавкинской керамикой Поволжья (Формозов, 1949,
с. 57). На стоянках Саксаульская и Агиспе впервые для Кельтеминара были
найдены кости одомашненных животных (бык и овца) (Формозов, 1951, с. 7).
В Южном Казахстане кельтеминарские памятники известны в Чимкентской
области, в районе правобережья средней Сырдарьи. При раскопках пяти сло-
ев пещеры Караунгур найдены каменные изделия и окрашенная красной кра-
ской керамика — прием, типичный для джанбасских стоянок Акчадарьинской
дельты. Обитатели пещеры делали фигурки, подвески и бусы из костей диких
животных, на подвесках из клыков имеется нарезной орнамент. Существует
указание на признаки одомашнивания быка и собаки (Коробкова, 1996, с. 128;
Derevyanko, Dorj, 1996, с. 181–183).

Сопредельные территории Центрального и Восточного Казахстана демон-

стрируют смешанное происхождение каменного инвентаря: наряду с влия-
нием южной микролитоидной пластинчатой техникой есть орудия, изготов-
ленные из отщепов. Преобладание отщеповой индустрии, как и макроли-
тоидных форм, похоже, к северу увеличивается. Усть-Нарымская культура
Восточного Казахстана и сходные группы Центрального Казахстана сложи-
лись при непосредственном участии кельтеминарской культуры в контакте
с сибирским и алтайским неолитом. Отмечается также некоторое сходство
Усть-Нарыма с южноуральскими неолитическими комплексами, в свое вре-
мя даже предполагалось сложение андроновской культуры на основе усть-
нарымской, в которой уже известны находки костей домашней овцы и козы.
В Центральном Казахстане, в верхних слоях стоянки Караганда 15 также об-
наружены кости домашних животных — коровы, овцы и лошади. В Северном
Казахстане в материалах одной группы памятников, маханджарской, отраз-
илось влияние прикаспийской традиции (сосуды с заостренным шиповид-
ным дном). В других (стоянки у пос. Тельмана) заметно кельтеминарское
присутствие. Есть находки домашних быка и овцы, найдено также боль-
шое количество костей лошади. В памятниках, расположенных восточнее,
в Прииртышье, число пластин и вкладышей резко сокращается, сосуды
плоскодонные, наряду с гребенчатым, появляется ямочный орнамент, из-
редка есть накольчатый. Из находок обращает на себя внимание каменная
шлифованная скульптура головы лося с раскрытой пастью (Коробкова, 1996,
с. 126–132; Derevyanko, Dorj, 1996, с. 181–189).
По соседству с восточно-казахстанской, усть-нарымской группой па-
мятников исследовались родственные им неолитические стоянки Юго-
Западного Алтая, в материале которых видны отголоски кельтеминар-
ского влияния. Стоянки расположены на озерах — древних притоках Оби,
их объединяет традиция микролитической пластинчато-отщеповой ин-
дустрии. В IV – 2-й половине III тыс. до н. э. процентное отношение пла-
стин увеличивается, появляются ассиметричные наконечники стрел, на-
поминающие кельтеминарские (Шмидт, 1999, с. 28, 30, рис. 2, 19).

В целом, как пишет Г. Ф. Коробкова, неолит Казахстана отличается боль-

шим разнообразием: «Памятники Приаралья тяготеют к кельтеминарской
культуре (типы наконечников стрел, прочерченный волнистый орнамент

 63
на керамике). Влияние ее чувствуется и в более северных и восточных рай-
онах, но там уже сказывается и воздействие зауральских и западносибир-
ских культур (показательны использование уральских яшм, ямочные узо-
ры на керамике)» (Коробкова, 1996, с. 132).

Неолит Устюрта Первоначально памятники к  востоку

и Прикаспия от  Аральского моря, на  плато Устюрт
и вдоль побережья Каспия рассматрива-
лись как принадлежащие исключительно кельтеминарской культуре
(Формозов, 1949, с. 58; Виноградов, 1957, с. 25). Последующие исследова-
ния показали своеобразие кремневого инвентаря и керамики отдельных
групп памятников: Джебела, Оюклы, Кара-Богаз-Гола и стоянок Устюрта
(Виноградов, 1968).
В  неолите Устюрта выделяется две  основные группы памятни-
ков, одна из которых (Айдабол, Чурукская, Барлыбай) характеризуются,
как и кельтеминарская, пластинчато-отщеповой техникой расщепления
с преобладанием первой. В наборе типов орудий главное значение имеют
пластины с ретушью, характерны двустороннеобработанные наконечники
стрел листовидной и миндалевидной форм с вогнутым и округлым осно-
ванием, изредка встречаются также наконечники кельтеминарского типа.
Вторая, инокультурная, возможно, более поздняя группа названа по име-
ни стоянки Алан, каменный инвентарь которой совершенно отличаются
от других и по сырью, и по отщепово-пластинчатой технике расщепления.
А. К. Авизова вслед за А. В. Виноградовым предлагает выделить памятни-
ки первой группы в отдельную археологическую культуру эпохи мезоли-
та и неолита под названием айдаболская. Автор перечисляет ряд призна-
ков, позволяющих видеть генетическое единство айдаболской культуры
Устюрта и памятников Прикаспия — Джебел и Дамдамчешме (Авизова,
1990, с. 22–25). Исследователи отмечают черты сходства айдаболской
культуры с памятниками Южного Урала (Суртанды VI, Мурат), стоянка-
ми Оюклы, Прибалханья, Мангышлака и Кара-Богаз-Гола (Виноградов,
1968, с. 72; Авизова, 1990, с. 24; Коробкова, 1996, с. 122–124).

Несколько особняком располагаются западноказахстанские памятники

Северо-Восточного Прикаспия, в междуречье рек Урал и Эмба, возле
поселков Бекбеке и Досор. Все орудия, за исключением единичных экзем-
пляров, из стоянки Бекбеке I сделаны из пластин и делятся на три груп-
пы: из удлиненных призматических пластин, вкладыши из пластинок и се-
чений, вкладыши геометрических форм. Керамика представлена фраг-
ментами широкогорлых толстостенных сосудов с незначительной при-
месью раковин и песка в тесте. Венчики прямые или слегка отогнутые,
донца плоские вогнутые (4 экз.), круглые (1 экз.) и заостренные (1 экз.).
Внешняя поверхность тщательно заглажена, иногда залощена, сплошь
или частично украшена прочерченным орнаментом, нанесенным «отсту-
пающей лопаточкой». В композиции преобладают геометрические фи-
гуры, треугольники, прямоугольники и их комбинации, вертикальный
зигзаг, вертикальные или слегка наклонные волнистые линии. Имеется

64
орнамент в виде «скорописи», шагающая гребенка и гребенчатый штамп.
По заключению Л. Я. Крижевской, каменный инвентарь и керамика отно-
сятся к урало-среднеазиатскому кругу, в то время как сочетание в одном
комплексе трех типов днищ характерно для днепро-донецкой культуры
Украины. Плоские днища есть и в джанбасских стоянках Приаралья, во-
гнутые поддоны известны в материалах Джейтуна среднего этапа. В ка-
менной индустрии есть сходство с комплексом Южного Урала, но ближе
всего она кельтеминарской. По мнению Л. Я. Крижевской, с расположен-
ными рядом неолитическими стоянками Устюрта отличие сказывается
в отсутствии на Устюрте наконечников стрел кельтеминарского типа, ко-
торые в Бекбеке имеются 37. Наиболее яркое своеобразие индустрии памят-
ников Северо-Восточного Прикаспия автор видит в наличии, хоть и в еди-
ничных экземплярах, геометрических вкладышей, в частности, двусторон-
не обработанных сегментов. Область их распространения лежит к западу
от Волги вплоть до Северного Кавказа. Соответственно, Северо-Восточный
Прикаспий рассматривается как «особая культурная область, входящая
в более широкий круг родственных среднеазиатских культур» и являю-
щаяся связующим звеном между Востоком и Западом, Севером и Югом
(Крижевская, 1972, с. 271–279).

Ранненеолитические стоянки у залива Кара-Богаз-Гол, родственные

по типу индустрии Кельтеминару и Джейтуну, отличаются архаичными,
пережиточными верхнепалеолитическими и мезолитическими традици-
ями. Возможно, памятники района предшествовали по времени сложению
кельтеминарской культуры и являлись, таким образом, переходным звеном
между мезолитом Прикаспия (Джебел) и неолитом Приаралья (Коробкова,
Крижевская, Мандельштам, 1968, с. 62–63; Коробкова, 1996, с. 122).

В Западном Туркменистане была открыта крайне своеобразная оюклин­

ская культура, происхождение и судьба которой неизвестны. Имеются
отдельные черты сходства с ранними материалами кельтеминарской куль-
туры и стоянок Кара-Богаз-Гола (Коробкова, 1996, с. 120–122). По мнению
А. В. Виноградова, своеобразие оюклинского комплекса объясняется, ско-
рее, хронологическими причинами, поскольку отдельные проявления
культуры Оюклы в дальнейшем можно наблюдать в каменном инвента-
ре и керамике Кельтеминара. По мнению автора, оюклинская культура
не имеет хорошо выраженной связи с предшествующими комплексами
Восточного Прикаспия эпохи мезолита и раннего неолита, что в несколь-
ко меньшей степени относится и к памятникам Кара-Богаз-Гола, и к пе-
щере Джебел (Виноградов, 1981, с. 126–128, 161).

Неолит Юго-Восточного Прикаспия хорошо известен по раскопкам

многослойных пещер Джебел, Дамдамчешме I и II, Кайлю и мастерской
по изготовлению бус из раковин Didacna у мыса Куба-Сенгир (Окладников,

37 Позже стало известно о многих находках наконечников стрел кельтеминарского типа на стоянках
Устюрта (Виноградов, 1979, с. 6; Авизова, 1990, с. 21).

 65
1956; Марков, 1966; Массон, 1966, с. 130–132; Марков, Дурдыев, 1977).
На всех памятниках в неолитических слоях обнаружены наконечники
стрел кельтеминарского типа. Возле пещеры Кайлю, на древнем берегу
моря тоже были найдены два сильно разрушенных погребения людей,
по мнению А. П. Окладникова, эпохи мезолита, но, вероятнее всего, относя-
щиеся к неолиту (Коробкова, 1996, с. 120). Как и в Кельтеминаре, они пред-
ставляют собой могильные ямы, в которых умершие лежали на спине с со-
гнутыми в области таза руками, головой обращены на северо-запад. Тела
посыпались охрой и украшались жгутами бус из морских раковин, подобно
обряду в Мариупольском могильнике на Украине (Окладников, 1966, с. 65).
В неолитическом слое пещеры Кайлю найдены фрагменты черноглиняных
плоскодонных сосудов, а также красноглиняных со следами лощения; ана-
логичные черноглиняные фрагменты есть и в мастерской Куба-Сенгир, что,
несомненно, указывает на инфильтрацию населения из Северного Ирана,
точнее, Южного Прикаспия. С другой стороны, для прикаспийского нео-
лита отмечается преемственность в развитии на основе местного мезолита.
Специфический набор признаков археологического комплекса Восточного
Прикаспия обладает явными чертами сходства, роднящего его с матери-
алами джейтунской и кельтеминарской культур (Коробкова, 1996, с. 116–
120). Как ярко и лаконично писал В. М. Массон: «В целом кремневый ин-
вентарь Джейтуна и Джебела производит впечатление двух ветвей одно-
го корня» (Массон, 1971, с. 63).

К востоку от ареала джейтунской культуры и к югу от кельтеминарской,

в верховьях р. Мургаб обнаружена группа ранненеолитических стоянок
возле поселка Тахтабазар. Для индустрии характерна пластинчато-
отщеповая техника расщепления с преобладанием пластин, в то же вре-
мя встречаются галечные орудия. В кремневом инвентаре имеется сход-
ство с Джейтуном и Кельтеминаром, наличие галечного элемента указы-
вает на контакт с гиссарской, но при этом культура Тахтабазара отличает-
ся самобытностью (Коробкова, 1996, с. 125; Юсупов, 1997, с. 21). Несколько
восточнее, в песчаных дюнах левобережья Амударьи А. В. Виноградовым
были обнаружены аналогичные кельтеминарским материалы, приуро-
ченные к неолитическим стоянкам между городами Андхой и Ташкурган
в Северном Афганистане (Виноградов, 1979, с. 57; 1981, с. 168). Таким об-
разом, историческая ситуация здесь в эпоху неолита наследует мезолити-
ческую и характеризуется сложным переплетением культурных влияний,
точное определение чему дал В. А. Ранов и дополнительными исследова-
ниями подтвердил А. В. Виноградов (Виноградов, 1979, с. 8).

Памятники гиссарской культуры расположены в горных районах

Таджикистана, в Северном Афганистане (предгорья Гиндукуша), горах
Байсунтау Южного Узбекистана, в отрогах Тянь-Шаня (Южная Фергана,
Чуйская долина, район озера Иссыккуль) и Алайской долине Киргизстана.
Индустрия характеризуется сочетанием галечной техники и, в намного
меньшей степени, пластинчатой, микролитоидный элемент составляет
незначительный процент. Ни в одном стратифицированном комплексе

66
гиссарской культуры керамика не обнаружена. Погребальный обряд пред-
ставляет собой сильно скорченное трупоположение на левом боку, голо-
вой на юго-запад, юг, северо-запад. Антропологический тип европеоидный
средиземноморский. На стоянке Туткаул найдены кости домашней козы
или овцы (Коробкова, 1996, с. 110–115; ИТН, 1998, с. 106–114).
Гиссарская культура генетически восходит к  местному мезолиту
и по своим традициям противостоит джейтунской и кельтеминарской,
но в ней отчетливо различается влияние Джейтуна, особенно сильное
на втором этапе развития. С другой стороны, в крайне восточном посе-
лении джейтунской культуры среднего этапа найдены типично гиссар-
ские галечные орудия (Коробкова, 1996, с. 115–116). Стоянки контактной
зоны в долине р. Мургаб территориально расположены ближе к предго-
рьям Копетдага, и, соответственно, каменная индустрия Тахтабазара об-
наруживает больше сходства с джейтунской, чем с гиссарской.
Другая контактная зона, на этот раз между Гиссаром и Кельтеминаром,
находилась в северных предгорьях Заравшанского хребта неподалеку
от Самарканда. Здесь известны стоянки Сазаган I и II, Джангал, Тепакуль
с каменной индустрией, в которой сочетаются гиссарский и кельтеминар-
ские элементы с преобладанием первого (ИТН, 1998, с. 116).
Несколько обособленно в ряду трех основных историко-культурных
общностей выглядит неолит равнинной, Центральной Ферганы, представ-
ленный временными охотничьими стоянками. Индустрия ярко выражен-
ная микролитоидная, керамика не обнаружена. Кремневый инвентарь об-
наруживает сходство, с одной стороны, с автохтонным мезолитическим
(равнинным и горным), с другой — сближается с материалами из пещеры
Мачай в горах Байсунтау. В то же время, галечные орудия Мачая предпо-
лагают отнесение комплекса к гиссарской культуре (Исламов, Тимофеев,
1986; с. 110–111; Коробкова, 1996, с. 124–126).

Как видно из приведенного краткого обзора, в эпоху неолита на территории

Средней Азии сложились две родственные историко-культурные общности,
джейтунская и кельтеминарская, граничившие на востоке с носителями
иных традиций, близких той, что отражены в материалах гиссарской куль-
туры. Влияние Джейтуна коснулось ближайших районов и распространя-
лось, прежде всего, в восточном направлении. Различить собственно джей-
тунские элементы в общей волне ближневосточного импульса, характерно-
го для каменного века Средней Азии, вряд ли возможно. Более подвижная
кельтеминарская общность расширила сферу своего влияния на весь евра-
зийский центр, что очень хорошо документировано распространением на-
конечников кельтеминарского типа от Волжско-Уральского междуречья
до Северо-Восточного Казахстана (Виноградов, 1979, с. 5, рис. 1).
Еще 60 лет назад С. П. Толстов в общих чертах определил круг ана-
логий кельтеминарской культуры, как выяснилось позже, излишне ши-
рокий. В кремневом инвентаре отмечалось сходство с поздненеолитиче-
ским поселением близ Персеполя в Иране, открытым Э. Херцфельдом.
Керамический комплекс Приаралья, по мнению С. П. Толстова, являет-
ся наиболее ранним, архаичным звеном в комплексе Северо-Восточной

 67
Европы и Северо-Западной Азии, сближающим Кельтеминар с ямной
и особенно афанасьевской культурами, тесные аналогии имеются с не-
сколько более поздними памятниками Прикамья (Левшинская стоянка)
и нижней Оби. Кельтеминарский зигзагообразный елочный орнамент рас-
пространен в афанасьевской культуре Алтая, в зауральских культурах ши-
гирского типа и, как сказано выше, на стоянках Синьцзяна (коллекция
А. Стейна). По раковинам рода Dentalium из раскопок стоянки Джанбас 4,
которые не обитают в Арале, но есть в бассейне Индийского океана, опре-
делены были неолитические связи Приаралья с Индией вплоть до Бирмы.
С учетом лингвистических параллелей между угро-финскими группой
и языками дравидским и мунда раковины Dentalium послужили един-
ственным обоснованием угро-финской атрибуции кельтеминарской куль-
туры (Толстов, 1948, с. 63–65).
В те годы родство кельтеминарской и афанасьевской культур представ-
лялось практически твердо установленным из-за находок в афанасьевских
погребениях раковин Corbicula fluminalis, которые распространены толь-
ко в устье Амударьи 38 (Толстов, 1948, с. 65; Збруева, 1946, с. 184; Формозов,
1949, с. 58; Киселев, 1951, с. 28). Все исследователи также обратили вни-
мание на сходство кельтеминарской и афанасьевской культур, особенно
раннего этапа: по отдельным признакам в обряде захоронения, по кера-
мике, в том числе мотивам орнамента, окраске сосудов охрой и даже ро-
списи в виде лесенки, нанесенной белой краской (Киселев, 1951, с. 32–33,
56, 60; Формозов, 1951, с. 15; Виноградов, 1957, с. 29, 38).
А. П. Окладников, отмечая сходство остродонных сосудов Джебела
с древнейшей керамикой неолита Крыма и Украины, связывал происхо-
ждение афанасьевской (как и ямной) керамики с мезолитом Прикаспия,
причем керамика афанасьевской культуры Минусинской котловины,
по мнению автора, восходит скорее к прикаспийским образцам, чем к со-
судам ямной культуры (Окладников, 1956, с. 214–215). С кельтеминар-
ским кругом соотносится генезис неолитических стоянок Прибайкалья,
поскольку волнисто-струйчатый орнамент на сосудах, найденных воз-
ле г.  Красноярск, чрезвычайно близок способу украшения керами-
ки Кельтеминара, шигирской культуры Западной Сибири и  Урала
(Окладников, 1957, с. 43). В качестве связующего звена между памятни-
ками Приаралья и Прибайкалья в эпоху неолита рассматривалось по-
селение Усть-Нарым в долине р. Иртыш (Окладников, 1956, с. 206–207).
Вслед за С. П. Толстовым все древние племена Урала, Западной Сибири
и Приаралья отнесены к финно-угорской языковой семье, точнее, вос-
точной, угорской ее ветви (Окладников, 1957, с. 54).
А. А. Формозов по материалам кельтеминарских стоянок в Западном
Казахстане, к северу от Арала, находит аналогии орнамента одного
из сосудов в полтавкинской культуре Поволжья, на связи со степной зо-
ной указывают также находки на кельтеминарских стоянках Приралья
выпрямителей стрел фатьяновско-катакомбного типа (Формозов, 1949,

38 В раскопках памятников кельтеминарской культуры, как замечает сам С. П. Толстов, раковины

Corbicula fluminalis не обнаружены (Толстов, 1948, с. 65).

68
с. 57; 1951, с. 17). В процессе формирования археологических культур
лесостепной полосы Евразии эпохи бронзы, в частности, андронов-
ской, предполагается значительный вклад кельтеминарской культу-
ры (Формозов, 1951, с. 15).
В. Н. Чернецов обратил внимание на близкое сходство кремневого
инвентаря, изделий из кости, керамики из кельтеминарских памятни-
ков и ранних материалов из стоянок у Андреевского озера в Нижнем
Приобье  39. В этой связи Приаралье рассматривается как очаг форми-
рования угро-финской семьи, распространившейся отсюда на Урал,
в Зауралье и Сибирь. Как и Г. Н. Матюшин, автор в качестве дополни-
тельного аргумента приводит антропологические данные о присутствии
древнеевропеоидного компонента у современных манси и хантов и рекон-
струированный М. М. Герасимовым череп человека из Шигирского тор-
фяника, европеоида с монголоидной примесью (Чернецов, 1953, с. 30–31,
55–57; 59–60). После ряда обоснованных возражений со стороны после-
дователей автохтонного развития уральского неолита на основе мест-
ного мезолита В. Н. Чернецов вновь привлек внимание к почти полной
идентичности всего археологического комплекса Кельтеминара и неоли-
та Восточного Зауралья, особенно ранней его стадии, Козловской. Автор
утверждает, что подобная близость не является отдельным эпизодом
истории Урала, свойственным только неолиту, она проявляется еще в ме-
золите, и единственно возможное тому объяснение видится в продвиже-
нии на север прикаспийских и приаральских племен. Не давая никаких
этнических определений, В. Н. Чернецов убеждает, что настолько устой-
чивая система взаимосвязей могла существовать исключительно в рам-
ках единой этнокультурной общности (Чернецов, 1968, с. 52).
Даже противники теории В. Н. Чернецова соглашались в том, что «на-
селение уральско-камской области заимствовало у своих южных соседей
не известное ему ранее искусство выделки глиняной посуды, в том чис-
ле и мотивы орнаментации» (Третьяков, 1966, с. 37). А. Х. Халиков, при-
знавая выдающееся значение кельтеминарской культуры, видел в их дви-
жении на север «клин», который разрезал единый от Волги до Байкала
протофинно-угорский массив на финно-угорский запад и самодийский
восток (Халиков, 1969, с. 384).
М. Е. Фосс избегает конкретных этнических определений в отноше-
нии культур лесной полосы эпохи неолита, тем более, Кельтеминара,
но предупреждает о невозможности отнесения культур с гребенчатой ке-
рамикой (кельтеминарская, афанасьевская) к ямочно-гребенчатому не-
олиту Европы. Таким образом, «население Урала и Приуралья состав-
ляло единый этнический массив с Западной Сибирью, который можно

39 Аналогии между памятниками Зауралья и Средней Азии касаются не только обычных для раскопок
находок. Крайне интересны остатки изделий из бересты с росписью красно-коричневой охрой, об-
наруженные в Горбуновском торфянике. Орнаментальная композиция состоит из разделенных пря-
мыми линиями полей, заполненных волнистыми линиями. Тот же орнамент типичен для раннего
Кельтеминара и для круга культур расписной керамики джейтунского типа (Чернецов, 1968, с. 53).
В том же Горбуновском торфянике сохранился деревянный бумеранг, в связи с чем А. В. Збруева упо-
минает находку орудия подобного рода в раскопках северного холма Анау в Южном Туркменистане
(Збруева, 1946, с. 188).

 69
противопоставлять восточноевропейскому, состоявшему из двух крупных
этнических общностей» (Фосс, 1952, с. 64, 172–173).
В. Н. Даниленко присоединяется к позиции А. П. Окладникова в том,
что кельтеминарская культура отражает не столько южную линию раз-
вития, сколько проникший далеко на юг блок северного, протофинно-
угорского этнокультурного массива. На фоне неолита ямочно-гребенчатой
керамики и других европейских образований «Кельтеминар представляет
собой явление крупнейших, поистине азиатских масштабов» (Даниленко,
1969, с. 44). Автор резко отделяет Кельтеминар от южного прикаспийского
неолита, представленного пещерными комплексами Хоту, Белт и Джебел.
С кельтеминарской культурой связывается сперрингский этап развития
неолита ямочно-гребенчатой керамики, тогда как прикаспийские участво-
вали в сложении днепро-донецкой и ямной культуры (происхождение ско-
товодства). Тот факт, что кельтеминарский археологический комплекс, не-
сомненно, аналогичен материалам днепро-донецкой культуры, объясня-
ется усилением протоиндоевропейских и протофинно-угорских контак-
тов (Даниленко, 1969, с. 177–186; 224–229; 233).
На фоне работ сторонников северной линии развития кельтеминарской
культуры практически незамеченной осталась статья А. В. Виноградова,
в которой излагается и, главное, обосновывается южное происхождение
Кель­те­минара. Во-первых, автор сразу обозначил несостоятельность ана-
логий с микролитоидными культурами Индии, предложенных С. П. Толс­
то­вым, сходства нет ни в каменном инвентаре, ни в керамике. Во-вторых,
орудия кельтеминарской культуры близки материалу пещеры Палегавр
в Северном Иране, а в еще большей степени — инвентарю поселений
Карим-Шахир и Джармо в Северном Ираке (Виноградов, 1957, с. 34–35).
А. В. Виноградов согласен с С. П. Толстовым, что близкие кельтеминар-
ским черты имеются в Юго-Западном Загросе (Фарс), в каменном инвен-
таре поселения Тали Бакун периода А 40. Индустрия памятника имеет чи-
сто пластинчатый характер, отмечено сходство изделий и их обработки,
а орудия под названием «буравчики» удивительно напоминают кельтеми-
нарские наконечники стрел (Виноградов, 1957, с. 36). В качестве дополни-
тельных аналогий с памятниками Фарса можно напомнить сходство ка-
менного инвентаря и некоторых категорий находок из поселений Джейтун,
Санги Чакмак, Сиалк I и Тали Мушки (1-я половины VI тыс. до н. э.) (Voigt
& Dyson Jr., 1992, с. 136). Кроме того, четыре кремневых острия из Тепе
Сиалк периода III, которые Р. Гиршман сравнивает с гарпунами, очень по-
хожи на кельтеминарские наконечники стрел, хоть и обработаны более
грубо (Ghirshman, 1938, табл. XCVI B, 45–48).
Наибольшее сходство кремневый инвентарь Кельтеминара обнаружи-
вает с материалами Джейтуна. Это касается подавляющего большинства
изделий и особенно ярко проявляется в распространении наконечников
стрел кельтеминарского типа в ареале джейтунской культуры: в подъ-
емном материале, в раскопках самого поселения Джейтун и верхних

40 Период А или средний этап поселения Тали Бакун относится приблизительно к середине V тыс.
до н. э.

70
слоев Чопандепе (Виноградов, 1957, с. 36; 1979, с. 6). Анализ керамиче-
ского материала приводит к выводу, что формы сосудов кельтеминар-
ской культуры и их орнаментация более типичны для земледельческо-
го Юга, чем для уральских и сибирских культур, даже шигирской и гор-
буновской, керамические традиции которых восходят к Кельтеминару.
А. В. Виноградов выделяет два типа сосудов: сферические узкогорлые горш-
ки с отогнутым венчиком и ладьевидные чаши, которых вообще нет в се-
верном неолите, и появляются они в Восточной Европе только в эпоху
бронзы — в среднеднепровской и фатьяновской культурах. Как и в слу-
чае с каменными изделиями, все аналогии указывают на юг: Шахтепе,
Гиссар, Сиалк, Джейтун, Анау, Намазга 41. Это касается и происхождения
традиции окрашивания сосудов самого Кельтеминара красной и желтой
охрой, случаи сохранения которой, к сожалению, крайне редки. Как прави-
ло, роспись осыпалась или была «съедена» солями, в тех же случаях, ког-
да представлялась возможность различить узор, он оказывался идентич-
ным орнаменту керамики южных земледельческих культур (Виноградов,
1957, с. 37–38). В дополнение А. В. Виноградов приводит сводную таблицу,
где сравнивает орнаменты кельтеминарских сосудов раннего этапа и ке-
рамики раннеземледельческих культур Востока. Благодаря этому стано-
вится ясно, что многие виды типично кельтеминарского орнамента (пре-
жде всего, волнистый, нанесенный палочкой) абсолютно идентичны рас-
писному, только выполнены они в другой технике. Однако в южных па-
мятниках имеются сосуды, украшенные не только росписью, но и прочер-
чиванием (Виноградов, 1957, с. 39–41, рис. 6).
В заключение А. В. Виноградов, в те годы еще только в виде гипоте-
зы, высказал мысль, которую сегодня немногие решатся оспаривать:
«Кельтеминарская культура сформировалась на той же древней микро-
литоидной охотничье-рыболовческой основе, что и земледельческие куль-
туры расписной керамики Южной Туркмении и Ирана. Можно предпо-
ложить, что предки кельтеминарцев, продвигаясь на север, заселили от-
дельные районы территории, на которой позднее расселились кельтеми-
нарцы. Это произошло, по-видимому, в эпоху мезолита или раннего нео-
лита» (Виноградов, 1957, с. 44).
Долгие годы кельтеминарская культура оставалась вне поля зрения
ученых, занимавшихся вопросами археологии и общей истории Евразии.
Как и В. Н. Даниленко, большинство археологов в связи со становлением
древних культур юга России обращали внимание исключительно на па-
мятники Южного и Восточного Прикаспия. Так, Н. Я. Мерперт предпола-
гал огромный вклад прикаспийского неолита (Джебел, Дамдамчешме)
в процесс формирования древнеямной культуры, обозначенный не толь-
ко сходством кремневого инвентаря и керамики, но и значительной ролью
скотоводства с преобладанием в стаде мелкого рогатого скота (Мерперт,
1961, с. 172; 1974, с. 144–145). В отношении Приаралья отмечается лишь не-
которое сходство орнаментации раннекельтеминарской и древнеямной

41 Интересно указание на сходные кельтеминарским по форме и характеру орнамента сосуды из про-

тодинастических погребений в Северном Судане, к северу от Хартума (Виноградов, 1957, с. 38–39).

 71
керамики первого этапа (Мерперт, 1974, с. 79–80). В то же время автор от-
мечает, что древнеямные племена появляются в охотничье-рыболовческой
зоне, маркированной распространением остродонных и круглодонных со-
судов и характерными орнаментальными традициями. В качестве при-
мера приводятся аналогии: бережновский сосуд на Волге и керамика
из поселения у Андреевского озера; нижнедонские сосуды — керамика
Ракушечного Яра и днепро-донецких поселений (Мерперт, 1974, с. 139).
Кельтеминарский археологический материал для сравнения не привлека-
ется, хотя, как было показано выше, он практически идентичен горбунов-
скому, из стоянок у Андреевского озера. Судя по замечанию М. Гимбутас
в отношении прикаспийского и приаральского неолита, это, вероятно,
связано с неверно определенной в то время хронологией Кельтеминара
и Джебела (Gimbutas, 1961, с. 195).
А. А.  Формозов в  поздних своих работах полагает, что  «гипотезу
об огромной роли кельтеминарской культуры в истории Европы и Азии
надо признать преувеличением» (Формозов, 1972, с. 31). Влияние кельте-
минарской культуры не распространялось на Южный Урал и Зауралье,
его не было ни на Подонье, ни на Украине, и, главное, «кельтеминарская
культура не древнее ряда неолитических культур Восточной Европы
и Урала» (Формозов, 1977, с. 125). Датировка Кельтеминара обосновывалась
на синхронизации с четвертым слоем пещеры Джебел, единственная ради-
оуглеродная дата которого 6030±240 лет назад, и распространении в позд-
некельтеминарских комплексах плоских донец, сосудов с трубчатыми но-
сиками и вытянутыми сливами (Формозов, 1972, с. 24–26) 42. Важным мо-
ментом было переопределение раковин Corbicula из афанасьевских захоро-
нений Среднего Енисея, которые оказались не среднеазиатскими, а мест-
ными ископаемыми моллюсками. Еще большее значение имело опреде-
ление раковин Dentalium из раскопок стоянки Джанбас 4 как ископаемых,
залегающих в третичных отложениях Приаралья, а не привезенных из бас-
сейна Индийского океана 43 (Формозов, 1972, с. 25, 31).
Кельтеминарская культура представлена в работах А. А. Формозова
как крайне архаичное охотничье-рыболовческое сообщество, вплоть
до самых поздних этапов своего существования не обладавшее навы-
ками скотоводства и потому резко отличавшееся от неолита Прикаспия
(Джебел, Дамдамчешме). Исключительно с продвижением на север на-
селения прикаспийского круга А. А. Формозов связывает появление мезо-
литических стоянок с геометрическими орудиями в Башкирии, но в це-
лом, по его мнению, воздействие закаспийского очага было достаточно
ограниченным. Кель­т е­ми­нар автор безусловно относит к южному кругу
культур, но распространение сферы его влияния на север сказывается
только на памятниках Урала, Зауралья и, возможно, Сибири (Формозов,
1972, с. 33–35; 1977, с. 113–129).

42 С учетом обозначенных признаков халафскую культуру придется тогда датировать не ранее IV тыс. до н. э.
(см. Мерперт, Мунчаев, 1982, с. 34, рис. 2, 1; Мунчаев, Мерперт, 1981, с. 234, рис. 83, 4, с. 237). «Древнейшая
керамика Гари Камарбанда также реконструируется как плоскодонная» (Виноградов, 1981. с. 127).
43 Как мы помним, раковины Dentalium из Джанбас 4 служили главным, если не единственным поводом
для рассуждений о контактах протодравидов и угро-финнов в связи с кельтеминарской культурой.

72
Так непроизвольно кельтеминарская общность, как и родственные ей па-
мятники Прикаспия, были исключены из круга культур, оказавших су-
щественное влияние на исторические процессы Евразии в эпоху неолита.
Причин тому было немало и, прежде всего, слабая изученность пустын-
ных районов Средней Азии, обусловленная, к тому же, тем, что большин-
ство древних стоянок полностью разрушено. Пустыня Каракумы в этом
отношении до сих пор представляет собой «terra incognita», хотя име-
ются отдельные указания на существование там развеянных стоянок
с микролитическим инвентарем (Виноградов, 1957, с. 44–45). В 1937 г.,
еще до открытия кельтеминарской культуры, на одной из таких стоянок
в северо-западной части Каракумов, южнее Саракамышской впадины
(в 0,5 км от левого берега Узбоя) было найдено скульптурное навершие
в виде фигурки медведя, изготовленное из серпентина зеленовато-бурого
цвета (Йессен, 1941; Юсупов, 1984, с. 78–79, рис. 1). М. Гимбутас срав-
нивает находку из Туркменистана с изделиями из янтаря в Северной
Польше и Восточной Пруссии, одно из которых, янтарная фигурка мед-
ведя из Гданьска, особенно похоже на кельтеминарскую. Как и кара-
кумская, все они найдены случайно, но предположительно соотносят-
ся с культурой шаровидных амфор (Gimbutas, 1956, с. 146, табл. 32, 33).
Имеется сходство с навершием в виде медвежьей головы на каменном
топоре фатьяновской культуры (Крайнов, 1987, с. 184, рис. 28а, 20)  44 .
Недавно В. А. Дергачев детально исследовал проблему происхождения
и распространения зооморфных скипетров эпохи энеолита от Поволжья
и Северного Кавказа до Центральных Балкан. В итоге автор пришел к за-
ключению о возникновении их в ареале хвалынской культуры Среднего
Поволжья (Дергачев, 2007, с. 70–92, 453), но и в данном случае очевид-
ное совпадение материалов хвалынских могильников и Кельтеминара
обойдено вниманием. Его оппонент С. Н. Кореневский полагает, что рас-
пространение зооморфных скипетров связано с территорией Восточной
Европы, прежде всего, Северного Кавказа. Автор, надо отдать должное,
в конце статьи вскользь упоминает о находках подобных изделий на вос-
токе Евразии — от Оренбурга до Монголии, на Алтае, но о кельтеминар-
ской культуре — ни слова (Кореневский, 2008, с. 108).
То  же  самое относится и  к  исследованиям памятников к  востоку
от Уральского хребта. Так, Т. М. Потемкина пишет о святилище Савин
1 на  Тоболе 2-й  четверти III  тыс. до  н. э., относящемся к  Уральско-
Казахстанской культурно-исторической общности. Как и на поселени-
ях верховьев Оби кремневая индустрия носит смешанный характер: 70%
изделий изготовлена на отщепах, 30% — на пластинах, среди послед-
них имеется типично кельтеминарский наконечник стрелы (Potemkina,
2002, с. 275, рис. 4, 4). О южном влиянии свидетельствует восточно-
средиземноморский расовый тип мужчины и женщины в ритуальном по-
гребении святилища. Тем не менее, аналогии выстроены в пользу хва-
лынских и среднестоговских древностей, вплоть до Триполья, в то время

44 В этой связи можно вспомнить о сходстве таких типично кельтеминарских и фатьяновских форм,
как уплощенные чаши и горшки с полусферическим туловом и отогнутым венчиком (Виноградов,
1957, с. 37).

 73
как географически ближайшие памятники Кельтеминара вовсе оставле-
ны без внимания (Potemkina, 2002, с. 273–274).
Эти и многие другие данные указывают на не вполне достоверное
восприятие кельтеминарской культуры, отрицающее либо попросту
игнорирующее ее участие в исторических процессах. А. В. Виноградов
находит многочисленные соответствия Кельтеминару не только в па-
мятниках к востоку от Уральских гор, с чем соглашался А. А. Формозов,
но и в Северном и Северо-Восточном Прикаспии (Виноградов, 1981,
с. 163). Наряду с несомненными кавказскими воздействиями, в матери-
алах сероглазовского типа отчетливо прослеживается среднеазиатское
воздействие, не столько, может быть, Кельтеминара, сколько Устюрта,
по  А. К.  Авизовой, айдаболской культуры (Виноградов, 1981, с.  164;
Мелентьев, 1977; Авизова, 1990). Аналогичный кельтеминарскому по-
гребальный обряд, ориентация погребенных и сопроводительный инвен-
тарь засвидетельствованы в могильнике доямного времени у с. Съезжее
на р. Самаре, но авторы раскопок отдали большее предпочтение иному
кругу аналогий (Виноградов, 1981, с. 116; Васильев, Матвеева, 1979, с. 164–
165). Воротничковые венчики сосудов могильника Съезжее характер-
ны не только для приуральского неолита типа Давлеканово и Муллино,
но и для керамики пещеры Джебел, а в материалах кельтеминарской
культуры «воротнички» (венчики с  наружным наплывом) являют-
ся специфической чертой нижнезаравшанского локального варианта
(Виноградов, 1979, с. 33; 1981, с. 169–170, сноска 23–24).
А. В. Виноградов, основываясь на распространении наконечников стрел,
обозначил ареал распространения кельтеминарского влияния не только
на восток от Урала, но и на запад — на ту территорию, где позже возник-
ла фатьяновская культура (Виноградов, 1979). В упомянутых выше неоли-
тических стоянках агидельской культуры Давлеканово и Муллино с во-
ротничковой керамикой находят классические наконечники стрел кель-
теминарского типа (Матюшин, 1982, с. 239, рис. 94, 2, с. 255, рис. 113, 2).
Происхождение традиции изготовления воротничковой керамики на эта-
пе Муллино III Г. Н. Матюшин объясняет притоком нового населения
из Северного Прикаспия, а территория кельтеминарской культуры, кото-
рой отказано даже в роли транзитной зоны, ограничена районом Южного
Приаралья в низовьях Амударьи (Matyushin, 2003, с. 378, 386, рис. 24.11).
Тем не менее, факт находок кельтеминарских наконечников на северо-
востоке Башкирии, в бассейне р. Самара и в Саратовском Поволжье, во-
преки мнению А. А. Формозова, свидетельствуют об участии Кельтеминара
в формировании культур не только Зауралья, но и более западных обла-
стей (Виноградов, 1981, с. 164; Крижевская, 1962, с. 106, рис. 7, 1). Кроме
этого, напоминает А. В. Виноградов, погребальный обряд, зафиксирован-
ный в могильнике Тумек-Кичиджик в общих чертах подобен обряду на-
селения степи и лесостепи Восточной Европы. В те годы ему еще не было
известно о находках наконечников стрел кельтеминарского типа на па-
мятниках майкопской культуры Северного Кавказа. Их исследователь
С. Н. Кореневский считает ассиметричные наконечники стрел самой из-
вестной формой наконечников из майкопских захоронений и выделяет

74
их в т. н. «псекупско-долинский» тип, хотя, как и в случае с зооморф-
ными скипетрами, вообще не упоминает ни Кельтеминар, ни работы
А. В. Виноградова (Кореневский, 2004, с. 44; 134, рис. 7, 10. 11; 185, рис. 55,
9; 210, рис. 84, 22–30; 225, рис. 104).
На первый взгляд может показаться, что роль Кельтеминара вновь не-
сколько преувеличена, но не нужно забывать, что А. В. Виноградов был,
прежде всего, классический археолог, избегавший каких-либо историче-
ских или этнокультурных определений. В его работах совершенно отсут-
ствует какая-либо концепция, кроме строго фактической, и в единствен-
ном случае, когда понадобилось сказать об этнической атрибуции кельте-
минарской общности, А. В. Виноградов просто сослался на известное мне-
ние С. П. Толстова о роли Кельтеминара в дравидо-финноугорских контак-
тах (Виноградов, 1981, с. 168).
В исследовании кельтеминарской культуры, в определении уровня
ее развития и роли в евразийских исторических процессах накопился це-
лый ряд противоречий, объяснение которых, как представляется, лежит
на поверхности. Еще в 60-е годы Г. Ф. Коробкова обратила внимание на на-
ходки вкладышей жатвенных ножей, обломков зернотерок и утяжелите-
лей для мотыг на стоянках в низовьях реки Зарафшан, что косвенно ука-
зывало на признаки земледелия. Уже на раннем этапе кельтеминарской
культуры появляются аналогичные джейтунским керамические диски
с отверстием в центре, вероятнее всего, пряслица, что возможно только
при наличии овцеводства 45 (Коробкова, 1996, с. 109).
Не говоря о домашних, даже в отношении диких животных данные
по кельтеминарской культуре не всегда принимаются в расчет. К примеру,
в остеологическом материале из могильника Тумек-Кичиджик есть остат-
ки верблюда-бактриана, кости верблюда из стоянки Толстова тоже, скорее
всего, относятся к бактриану (Виноградов, 1981, с. 141–142). Однако извест-
ный специалист по археологии Ирана и Месопотамии Д. Поттс в специ-
альной статье о происхождении верблюда вида Camelus bactrianus вообще
не упоминает находки из кельтеминарских памятников. Соответственно,
ареал распространения дикого предка бактриана — Camelus ferus — поне-
воле ограничен территорией степного пояса от Монголии до Центрального
Казахстана (Potts, 2005).
Ситуация радикально изменилась в самое последнее время, когда ста-
ли известны результаты палезоологического анализа из кельтеминарской
стоянки Аякагитма в низовьях Заравшана, в 150 км к северу от Бухары.
Среди костных остатков животных были определены домашние коровы,
овцы, козы и свиньи. В составе стада велик удельный вес верблюда и лоша-
ди, предположительно также одомашненных, или, по словам авторов рас-
копок, прирученных (Szymczak, Khudzhanazarov, 2006, с. 235). Признаки
доместикации лошади и, тем более, верблюда, установить крайне сложно,
поэтому Ф. Бруне более осторожна в своих высказываниях и обращает вни-
мание только на наличие в материалах Аякагитмы костей домашнего быка
(Бруне, 2006, с. 205).

45 А. В. Виноградов скептически отнесся к свидетельствам подобного рода (Виноградов, 1981, с. 139).

 75
 Серия калиброванных радиоуглеродных дат  полностью подтвер-
дила хронологию кельтеминарской культуры, предложенную ранее
А. В. Виноградовым (Виноградов, 1981, с. 132–133). Дарьясайский этап да-
тируется около 6000–5500 гг. до н. э.; джанбасский — около 4000–3000 гг.
до н. э. (Szymczak, Khudzhanazarov, Fontugne, Michniak, 2004, с. 28–30;
Szymczak, Khudzhanazarov, 2006, с. 234). Показательно, что все исследо-
ватели отмечают хронологический разрыв от 500 до 1500 лет, существу-
ющий между двумя этапами и объясняемый наступлением засушливо-
го периода. Вероятно, это послужило главной причиной, из-за которой
кельтеминарские племена (и родственные им прикапийские племена ай-
даболской группы) около середины VI тыс. до н. э. вынуждены были пе-
ремещаться на столь дальние расстояния. Надо полагать, какая-то часть
населения могла переселиться в более благоприятные районы в пределах
привычного ареала.

Таким образом, если для эпохи мезолита западных областей Средней

Азии можно говорить о существовании двух локальных вариантов — при-
балханского, обязанного происхождением населению гротов Южного
Прикаспия (Хоту, Гари Камарбанд) и прикаспийского (возможно, на мест-
ной верхнепалеолитической основе, но с зарзийской традицией), то в не-
олите их уже насчитывается, как минимум, три. На базе прикаспий-
ского зарзийского возникают джейтунская и кельтеминарская культу-
ры, прибалханская группа (Джебел, Дамдамчешме II) положила нача-
ло неолиту Восточного Прикаспия и Устюрта (айдаболская культура).
Материалы устюртских стоянок в системе аналогий занимают проме-
жуточное положение между Кельтеминаром и прикаспийскими пещер-
ными комплексами.
В Северном Иране отмечается та же тенденция, связанная, вероятно,
с тем же начавшимся в мезолите делением на два варианта. В пределах
общности, маркированной традицией производства краснофонной посу-
ды, отчетливо прослеживается различие западной (Тепе Заге, Чешме Али,
Сиалк) и восточной (Санги Чакмак, Джейтун) областей. Джейтун состав-
ляет северную периферию древнеземледельческих культур так называе-
мой «красной расписной керамики», граничивших на юге и юго-востоке
с ареалом распространения «желтой керамики». В то же время на западе
указанной общности, в районе Казвин–Зенджан появляется еще один ло-
кальный вариант эпохи неолита — типа Заге, на базе которого, как пред-
ставляется, на рубеже VII–VI тыс. до н. э. сложилась отдельная культура,
известная на севере Месопотамии под названием халафской.
На первый взгляд, различие культур северного, каспийско-кель­т е­
ми­нарского круга и традиций южных областей с расписной керамикой
должны означать резкое разграничение населения на две генетически
не связанные ветви, как предполагалось на заре археологической науки,
но это не так. Отличие вызвано, главным образом, более высоким уров-
нем воздействия ближневосточных импульсов на южные области, населе-
ние которых только по образу жизни можно противопоставить родствен-
ным племенам севера.

76
II.3. Энеолит и эпоха ранней бронзы
Различия, обозначившиеся внутри общей «культуры красной расписной
керамики» Западной Центральной Азии еще в эпоху неолита, стали осо-
бенно заметны в период Анау IA и окончательно определились в период
Намазга I.
Энеолитическая культура Намазга объединяет памятники севера
и юга Туркмено-Хорасанских гор, генетически восходит к джейтунской
культуре и представляет восточную линию развития, соприкасаясь на за-
паде с ареалом близкородственной, но уже несколько иной традиции.
Поселения Южного и  Юго-Восточного Прикаспия возле Казвина,
Тегерана, Кашана, Дамгана и Горгана, составлявшие культуру Чешме Али,
отражают западную линию, обусловленную развитием предыдущей общно-
сти типа Заге. Условная граница восточной и западной общностей для эпохи
энеолита определяется достаточно просто. По абсолютному сходству форм
керамики и ее орнаментов западная группа включает такие памятники
как Сиалк III, Гиссар I и II, Тепе Габристан I (11–19), Тепе Габристан II–IV
возле г. Казвин Северном Иране (Чайлд, 1956, с. 292–295; Yule, 1982, с. 10–
13, рис. 3–5; Hiebert & Dyson Jr., 2002, 149, рис. 17; Fazeli Nashli, Beshkani,
Markosian, Ilkani, Abbasnegad Seresty and Young, 2009, с. 10, tab. 7).

Энеолит и эпоха ранней бронзы Средней Азии нагляднее всего представ-

лены памятниками подгорной полосы Копетдага в Южном Туркменистане,
раскопки которых проводились в течение многих лет учеными разных
стран. В результате исследований сложилась устойчивая периодизация
в хронологическом интервале с конца VI до середины III тыс. до н. э.:
Анау IA, Намазга I, Намазга II, Намазга III и Намазга IV.
Ф. Т. Хиберт объединяет поздний этап Намазга II и Намазга III в один,
позднеэнеолитический период, соответствующий Анау II, при этом на-
чало энеолита, период Анау IA, датируется 4500–4000 гг. до н. э. (Hiebert
& Kurbansakhatov, 2003, с. 15). Столь поздняя хронология Анау IA проти-
воречит общепринятой системе, в соответствии с которой период Анау IA
относится к 5200–4800 гг. до н. э. (Kohl, 1984, с. 143). К тому же, слои пери-
ода Анау IA перекрывают джейтунские без видимых признаков запусте-
ния между ними, предполагается даже возможность сосуществования по-
селений позднего этапа Джейтуна с памятниками типа Анау IA (Бердыев,
1976, с. 18; Юсупов, 1997, с. 25–26; Kohl, 1992, с. 181). Отсутствие более ран-
них слоев периода Анау IA на самом холме Анау вовсе не является свиде-
тельством того, что все памятники с керамикой подобного типа следует
омолаживать до 2-й половины V в. до н. э. Интересно, что сам Ф. Т. Хиберт
связывает происхождение стиля Анау IA с поселениями восточной груп-
пы, которая, в таком случае, является древнейшей, а холм Анау, как из-
вестно, в эту группу не входит (Hiebert, 2002, с. 33). В любом случае, во-
прос этот пока открыт, но, думается, обновленная хронология, установ-
ленная Ф. Т. Хибертом для памятников предгорий Копетдага эпохи энео-
лита, больше соответствует действительности, чем прежняя. С маленькой

 77
поправкой: по-видимому, придется допустить существование хронологиче-
ского разрыва между поздним этапом джейтунской культуры и периодом
Анау IA. Как помнится, между дарьясайским и джанбасским этапами кель-
теминарской культуры разрыв, обусловленный природными причинами,
составляет, по разным данным, от 500 до 1000 лет в интервале между 5500
и 4000 гг. до н. э. Подобное совпадение вряд ли можно назвать случайным,
так называемый «ксеротермический период» был един и для внутренних
районов современной пустыни, и для ее южных окраин.
Для периода Анау IA в настоящее время известно одиннадцать посе-
лений в северных предгорьях Копетдага и несколько памятников на юж-
ных склонах, в долине реки Атрек в Иранском Хорасане. Застройка посе-
лений, по сравнению с Джейтуном, приобретает более планомерный ха-
рактер, многокомнатные квадратные или прямоугольные дома группиру-
ются по обе стороны узкой длинной улочки. Стены домов сложены из пря-
моугольных сырцовых кирпичей размером 50–40×20×10–8 см, обычно
40×20×10 см. Стены и полы оштукатурены, иногда окрашены в черный
и красный цвет.
В период Анау IA начинается обособление двух керамических стилей —
восточного и западного, что в дальнейшем приобретает особенно выражен-
ный характер. Гончарной продукции западных памятников свойственна
роспись темно-коричневым или черным по красному фону, восточной —
по светлому фону. Несмотря на очевидную преемственность джейтунских
традиций, в происхождении керамического комплекса Анау IA большин-
ство исследователей видят несомненное влияние североиранской куль-
туры Чешме Али, в том числе Сиалка I 2–5 и II 1–3 (5500–4700 гг. до н. э.).
Это сказывается не только в появлении и распространении принципи-
ально новых орнаментальных композиций, но и в освоении новых техни-
ческих приемов. В частности, если в неолите сосуды формовались из гли-
ны с растительными примесями, то в период Анау IA в тесто добавлялся
мелкий песок, хотя для выделки крупных сосудов в глину по-прежнему
подмешивали рубленую солому (McCown, 1942, с. 12; Бердыев, 1968, с. 32;
1976, с. 17–18; Массон, 1964, с. 126; 1982, с. 19–20; Сарианиди, 1970, с. 23).
Кремневый инвентарь, как и раньше, микролитоидный, из камня из-
готовлены ступки, зернотерки, каменные гири, мотыги — первые наход-
ки подобного рода на памятниках Южного Туркменистана (Бердыев, 1968,
с. 33–34, рис. 4).
Еще  на  позднем этапе д жей т у нской к ульт у ры на  посе лении
Чагыллыдепе был найден единственный кусочек меди (а также бирюзы).
В период Анау IA медные изделия уже достаточно распространены, особен-
но среди памятников восточной группы. Крайне важной является наход-
ка на поселении восточной группы Монджуклыдепе пластинки, изготов-
ленной из ляпис-лазури и являющейся, похоже, первым в мире свидетель-
ством добычи и осознанного применения этого камня (Массон, 1982, с. 19).
В период Анау IA появляются явные признаки орошаемого земле-
делия, на что указывает находка на северном холме Анау зерен мягкой
хлебной пшеницы (Triticum aestivum) (Hiebert, 2002, с. 32–33). В срав-
нении с предшествующим периодом состав стада не изменился, только

78
в остеологическом материале из раскопок слоев Анау IA, кроме мелко-
го и крупного рогатого скота, обнаружены также кости верблюда. В боль-
шом количестве появляются терракотовые пряслица усеченно-конической
и биконической формы, применявшиеся для изготовления пряжи из шер-
сти (Массон, 1982, с. 52).
Погребальный обряд времени Анау IA известен по раскопкам семи по-
гребений на поселении Монджуклы. Все они представляют собой скор-
ченные захоронения, ориентированные головой на север с отклонением
на запад и восток (Бердыев, 1976, с. 58; Массон, 1982, с. 18). Антропологам
удалось измерить три черепа, из них один средиземноморский, еще один —
протосредиземноморский кроманьонского облика, морфологически
сближающийся с черепами из пещеры Хоту. Женский череп, по мнению
Т. А. Трофимовой, относится к одной из древних форм экваториально-
го типа с дравидоидными чертами (Гинзбург, Трофимова, 1972, с. 44–46;
Массон, 1982, с. 20). Данное определение встретило резкую критику со сто-
роны В. П. Алексеева и Т. К. Ходжайова, не увидевших ни малейших осно-
ваний для подобного заключения и рассмотревших в находках исключи-
тельно восточно-средиземноморскую комбинацию признаков (Алексеев,
Аскаров, Ходжайов, 1990, с. 100–101).
Ареал Анау IA на западе достигал области распространения культуры,
восходящей к неолиту Прикаспия, как о том свидетельствуют находки
на 73-м км автодороги Ашхабад–Бахарден. Здесь в одном слое залегает
керамика типа Анау IA и фрагменты орнаментированной насечками по-
суды, типичной для Прикаспия и Кельтеминара (Бердыев, 1976, с. 15–16;
Массон, 1982, с. 18; Hiebert, 2002, с. 33). Южнее холма Анау, в верхнем те-
чении р. Кельтечинар по дороге на г. Кучан в долине Атрека (Северный
Иран) обнаружены фрагменты керамики типа Анау IA (Hiebert, 2002, с. 33).
Идентичная керамика найдена при работах в восточной части долины
р. Атрек между городами Фарудж и Кучан, причем, возможно, к перио-
ду Анау IA относятся пять поселений (Venco Ricciardi, 1980, с. 55–57; с. 19).
Не исключается обнаружение слоев периода Анау IA еще южнее, на по-
селении Нишапур-P к северо-западу от современного города Нишапур.
Во всяком случае, Ф. Т. Хиберт и Р. Дайсон полагают, что коль скоро в сло-
ях V тыс. до н. э. в Тепе Гавра (Северной Месопотамии) найдена бирюза, то,
соответственно, в Нишапуре должны быть памятники Анау IA (Hiebert
& Dyson Jr., 2002, с. 115, 125).

Период Намазга I (Анау IB) датируется по одиннадцати радиоугле-

родным пробам, взятым из раскопок северного холма Анау, 4000–3500 гг.
до н. э. (Hiebert, 2002, с. 34). Известно около 30 памятников со слоями
это времени. Поселения состоят из однокомнатных и многокомнатных
домов, построенных из сырцовых кирпичей размером 45–48×20–24×10 см.
Стены и полы некоторых помещений поверх штукатурки покрывались
росписью черной и красной красками. По раскопкам Яссыдепе известны
целые настенные композиции, состоящие ромбов и треугольников двух
цветов на светлом фоне. Посуда изготавливалась из глины с примесью
рубленой соломы, расписная керамика характеризуется монохромной

 79
темно-коричневой росписью по красному или светлому (с зеленоватым
или желтым оттенком) фону. В шурфе на поселении Карадепе замечена
следующая последовательность: в нижних слоях количественно преоб-
ладает красный фон, выше — светлый, в верхних слоях — вновь красный.
На северном холме Анау вскрыто семь детских скорченных захоронений
на левом боку, головой на юго-восток или юго-запад. Погребения сопро-
вождались украшениями из бирюзы, сердолика, белого камня и раковин,
обнаружены также медные и свинцовые пронизки (Массон, 1982, с. 20–25;
Юсупов, 1997, с. 27–29; Mellaart, 1975, с. 219–221; Hiebert, 2002, с. 34; Hiebert
& Kurbansakhatov, 2003, с. 19–21).
В период Намазга I население предгорной полосы Копетдага на вос-
токе достигает Геоксюрского оазиса в правобережье дельты Теджена.
На юге аналогичные материалы этого времени известны в восточной ча-
сти долины р. Атрек, между городами Фарудж и Кучан (Venco Ricciardi,
1980, с. 56–57) и в Нишапуре-Р (Hiebert & Dyson Jr., 2002, с. 118–119,
137, рис. 4). В период Намазга I (этап ЮЗТ-VII) на востоке, в правобере-
жье нижнего Атрека начинают складываться поселение с могильником
Пархай II, в погребальном инвентаре которого представлены материа-
лы, аналогичные тем, что были найдены при раскопках Сиалка III (6–7),
Гиссара IC/IIA и Тюренгтепе IIA (Хлопин, 1989; Hiebert, 2002, с. 34; Hiebert
& Kurbansakhatov, 2003, с. 21). Ф. Т. Хиберт предполагает, что заселение
Мешед-Мисрианской равнины происходило с востока, из района север-
ных предгорий Копетдага, однако круг аналогий материалов из могиль-
ника Пархай II с памятниками Горгана, Кашана и Тегерана указывают
иное направление. Во все времена памятники относительно узкой поло-
сы Южного и Юго-Восточного Прикаспия составляли единую историко-
культурную провинцию, контактировавшую с восточной, анауской куль-
турой, но отличавшуюся при этом яркой самобытностью.

Поселения периода Намазга II (Анау II) датируются приблизительно

3500–3100 гг. до н. э. В это время происходит дальнейшее развитие уна-
следованных от предыдущих периодов традиций, в том числе продолжа-
ющееся обособление западного и восточного вариантов анауской культу-
ры. Керамический комплекс западной группы памятников делится на пять
групп: с полихромной росписью; с монохромной по красному фону; с мо-
нохромной по светлому фону; краснолощеные и чернолощеные сосуды
(обычно сферические горшки с отогнутым венчиком; грубая хозяйствен-
ная посуда). Для керамики восточной группы характерна монохромная
темно-коричневая роспись преимущественно по красному фону, имею-
щаяся здесь расписная полихромная посуда считается импортом из по-
селений западной группы. В целом, во время Намазга II преобладала ке-
рамика со светлым фоном, а с середины периода почти вся расписная по-
суда стала таковой.
Внешний периметр двух поселений Геоксюрского оазиса (Ялангачдепе
и Муллалидепе) представляет собой обводную стену, снабженную кру-
глыми в плане помещениями-башнями и сложенную из сырца размером
36–33×27–25×10 см (Хлопин, 1963, с. 74–75). В западной группе круглые

80
в плане архитектурные сооружения не выявлены. Стены домов, как и пре-
жде, возводились из прямоугольных сырцовых кирпичей размером 47–
48×23–25×10–12 см и 40–42×23–25×10 см. На Карадепе в домах, под по-
лами помещений обнаруживаются одиночные захоронения, в скорчен-
ном положении на правом боку, головой на юг и юго-запад. Могильные
ямы обкладывали кирпичами, на дно укладывали циновку, в одном слу-
чае выявлены следы красной краски. Из 21 погребения сопроводитель-
ный инвентарь имеется только в 10: обычно это бусы из гипса, иногда по-
крытые серебряной фольгой, на руки надевали браслеты, также состав-
ленные из лазуритовых, сердоликовой и одной золотой бус (Массон, 1982,
с. 26–34; Юсупов, 1997, с. 29–34).
В период Намазга II жители предгорий Копетдага выращивали мяг-
кие сорта пшеницы, двухрядный и шестирядный ячмень. По-прежнему
из кремня изготавливали вкладыши для серпов, наконечники стрел,
на поселениях обеих групп найдено много других каменных изделий —
зернотерки, ступки, пестики, подпятники, плоские дисковидные гири
с ручкой весом около 14 кг (Mellaart, 1975, с. 225; Массон, 1982, с. 30, 53–54).
Состав стада со времени Намазга I не изменился: кости коров состав-
ляют 41–54% от общего количества, овец и коз — 25–49%, имеются на-
ходки костей домашних свиней (от 3 до 20%, в зависимости от условий
залегания). Крайне интересная информация получена в результате ис-
следования костей собак, найденных на поселениях предгорной полосы
Копетдага, в частности, Илгынлы-депе. Во-первых, в конце IV тыс. до н. э.
южнотуркменистанская форма собаки уже отличалась от классическо-
го типа древних собак, сложившегося в Передней Азии и Египте к концу
V тыс. до н. э. Во-вторых, морфологический тип собак, распространенный
в Передней Азии и в Южном Туркменистане в IV–III тыс. до н. э., был аб-
солютно иным по сравнению с тем, что существовал тогда в Европе и, по-
хоже, имел самостоятельное происхождение. Судя по находкам на по-
селении Каунчи в Ташкентской области Узбекистана, он практически
не изменяясь, сохранился вплоть до конца I тыс до н. э. Предполагается,
что уже в III тыс. до н. э. произошло формирование породы среднеазиат-
ских овчарок (Каспаров, 2000, с. 43–46).
По результатам исследований памятников периода Намазга II В. М. Мас­
сон предполагает сложение в рамках анауской культуры двух локальных ва-
риантов, генетически восходящих, конечно, к одной традиции. Отмечается
также, с одной стороны, усиление убейдского влияния, с другой — им-
порт продукции поселений Копетдага в отдаленные области Афганистана
(Мундигак) и Ирана (Тали Иблис) (Массон, 1982, с. 33–34). При этом на со-
седних памятниках долины Атрека на южных склонах Копетдага мате-
риалы периода Намазга II вообще отсутствуют (Venco Ricciardi, 1980,
с. 57). В северных предгорьях на ранней стадии Намазга II были покину-
ты семь поселений западной группы (Юсупов, 1997, с. 32). Тем не менее,
на северном отрезке дороги через Копетдаг, соединяющей Анау и Кучан,
на поселении Маныш (Эркдепе) материалы слои Намазга II есть (Hiebert
& Kurbansakhatov, 2003, с. 23). Керамика из Нишапура, при всем сходстве
с анауской, находит больше аналогий в комплексах Чешме Али у Тегерана,

 81
Гиссара II возле Дамгана и могильника Пархай II в среднем течении
Сумбара (ЮЗТ-VI, по периодизации И. Н. Хлопина) (Hiebert & Dyson Jr.,
2002, с. 119–120).

На ранней стадии периода Намазга III археологический комплекс из-

менился не настолько существенно, чтобы можно было провести четкое
разграничение Намазга II и начало Намазга III. По этой причине иссле-
дователи часто рассматривают их вместе, определяя общим понятием —
поздний энеолит, в абсолютных датах около 3300–2700 гг. до н. э. (Hiebert,
2002, с. 35). Для жилой застройки поселений этого времени характерны
большие многокомнатные дома, возводившиеся из сырцовых кирпичей
размером 45×24×10 и 42×22×11 см. В Геоксюре получают распростране-
ние круглые в плане очаги-«алтари» с отверстием в центре, появившиеся
еще в период Намазга II.
По-прежнему сохраняются различия в керамическом комплексе вос-
точной и западной групп. Особенностью строго геометрического орна-
ментального стиля керамики периода Намазга III является многоступен-
чатый крест или его элементы, при этом западной группе поселений при-
сущ карадепинский стиль, восточной — знаменитый геоксюрский, при-
ходящий на смену ялангачскому. Посуда Карадепе украшена монохром-
ной темно-коричневой росписью по зеленовато-белому и реже — красно-
му фону. Еще реже отмечаются случаи использования в орнаменте по-
лихромной росписи темно-коричневой и красной красками. В комплек-
се имеются сосуды черно-серого цвета, внешняя поверхность их залоще-
на, иногда украшена процарапанным орнаментом. На крайнем западе ре-
гиона, в Аркаче, расписная керамика отсутствует, там распространена ис-
ключительно черноглиняная посуда с гравированным орнаментом (этап
ЮЗТ-V, по И. Н. Хлопину). Геоксюрский стиль появляется в конце перио-
да Намазга II и выделяется яркой полихромной росписью так называемо-
го «коврового типа» по светлому или красному фону (Массон, 1982, с. 35–
47; Юсупов, 1997, с. 34–35).
Погребальный обряд периода Намазга III характеризуется двумя основ-
ными типами захоронений: индивидуальные погребения в пределах самих
поселений и коллективные сырцовые склепы на специально отведенных
участках. В Карадепе раскопаны одиночные могилы, обложенные и пере-
крытые сырцовым кирпичом; захоронения совершались в скорченном по-
ложении на правом боку, головой на юг или юго-запад. Сопроводительный
инвентарь представлен сосудами, бусами, в том числе браслетом из бус и,
иногда, медными булавками с лопаточковидным навершием и пряслица-
ми. На раскопе 4 Карадепе была раскопана прямоугольная в плане гробни-
ца размером 2,6×2,2 м, сложенная из сырцового кирпича. В ей были найде-
ны костные остатки 23 взрослых человек, 14 расписных, 3 сероглиняных,
3 каменных сосуда, каменные бусы и медная булавка с лопаточковидным
навершием. На поселении восточной группы Геоксюр 1 раскопан целый
погребальный комплекс, состоящий из 30 овальных или прямоугольных
в плане коллективных гробниц размером 2,5–2,3×2,2–1,9 м. Они возведены
из сырцового кирпича на уровне древней дневной поверхности, снабжены

82
входом и перекрыты ложным сводом. Захоронения совершались после-
довательно, предыдущие отодвигались в сторону, количество погребен-
ных в каждом из склепов составляет от 2 до 12. Территория могильника
Геоксюр 1 стенами поделена на три отдельных участка, на одном из кото-
рых было два склепа, на двух других — по одному. В слое Алтындепе 10 рас-
копана овальная в плане погребальная камера, в которой на нижнем уров-
не была похоронена взрослая женщина с младенцем, на верхнем — четве-
ро взрослых (Массон, 1963, с. 18–19; 1964, с. 148–150; 1982, с. 36, 39, 41, 44,
47–48). Всего в Алтындепе зафиксировано три типа захоронений: просто
на полу помещений, в погребальных склепах для многократных последо-
вательных захоронений и третий тип, указывающий на частичную кре-
мацию — обугленные костяки лежат в земле в слое золы. Все погребенные
лежали на боку, головой преимущественно на север. В склепах-толосах
на Алтындепе были обнаружены только женщины и дети, мужских за-
хоронений в них нет. Та же ситуация отмечается и для склепов Геоксюра,
где в толосах последовательно хоронили, в основном, только женщин и де-
тей и крайне редко — мужчин (Кияткина, 1980, с. 148–150).
По заключению В. В. Гинзбурга и Т. А. Трофимовой, черепа из позднеэ-
неолитических захоронений Южного Туркменистана относятся к двум ти-
пам, точнее, подтипам: в Карадепе представлен протосредиземноморский
(евро-африканский тип Серджи), в Геоксюре — собственно восточносре-
диземноморский. Черепа из слоев Кара 3 и Кара 2 выделяются в грациль-
ный евро-африканский тип, близкий населению Гиссара II и Гиссара III 46.
Черепа из верхнего слоя Кара 1 выделяются в тот же евро-африканский
тип, но с массивным строением лицевого скелета, напоминающим по-
гребенных в Сиалке эпохи неолита (Гинзбург, Трофимова, 1972, с. 62–66).
Т. П. Кияткина также приходит к выводу о существовании двух локальных
вариантов антропологического типа в Южном Туркменистане. С одной
стороны, грацильный восточносредиземноморский тип  Алтындепе
и Геоксюра, с другой, более грубый протосредиземноморский из Карадепе
1, отличающийся очень большой высотой черепа. Последний тип, по мне-
нию автора, можно сопоставить с черепами из двух памятников восточной
группы джейтунской культуры — Овадандепе и Чагыллыдепе (Кияткина,
1980, с. 151–152). И. Н. Хлопин в качестве дополнительного подтверждения
разделения анауской культуры на два, как минимум, локальных варианта
указывает на разницу в росте населения западного Карадепе, где мужчи-
ны имели средний рост 170,8 см, женщины — 154,7 см, и Геоксюра — соот-
ветственно 163,6 и 150,5 см (Хлопин, 1966, с. 118).
По мнению В. И. Сарианиди, на раннем этапе периода Намазга III про-
изошло перемещение части населения из Геоксюра на Карадепе, в связи
с чем в верхних слоях памятников центральной группы появляется кера-
мика с типично геоксюрским орнаментом (Сарианиди, 1960, с. 148).

46 Очевидно, руководствуясь установками Н. Я. Марра и С. П. Толстова о «скрещении» угро-финских

и протодравидских языков, Т. А. Трофимова постоянно пыталась доказать наличие примеси юж-
ных по происхождению, в частности, экваториальных типов в составе населения Средней Азии,
однако попытки эти не принесли никаких результатов, кроме отрицательных (Алексеев, Аскаров,
Ходжайов, 1990, с. 85, 104).

 83
 Уже в конце периода Намазга II – раннем Намазга III на поселениях ана-
уской культуры появляются бронзовые предметы, изготовленные из мы-
шьяковистых сплавов. Происходят изменения и в керамическом производ-
стве: в Геоксюре впервые применяется гончарный круг медленного вра-
щения, вместо однокамерных горнов для обжига керамики стали исполь-
зоваться двухкамерные одноярусные (Сарианиди, 1963, с. 80–83). С пери-
одом Намазга III связано первое археологическое свидетельство о суще-
ствовании у населения Копетдага своего календаря, сложившегося в соот-
ветствии с земледельческим укладом жизни, определявшим деление года
на 15 месяцев по 24 дня в каждом (Массон, 1982, с. 61).
В целом археологический комплекс памятников Южного Туркменистана
эпохи энеолита характеризуется устойчивостью традиций, берущих на-
чало в джейтунской культуре. Население отличается земеледельческо-
скотоводческим укладом с развитыми ремесленными навыками в кера-
мическом и, особенно, ткацком производстве. В погребениях отсутству-
ет какое-либо оружие, на поселениях можно найти только глиняные ядра
для пращи, медные и кремневые наконечники стрел, но почти в каждом
захоронении обязательно имеется терракотовое пряслице 47. Это факт, ко-
нечно, не является случайным и свидетельствует о, по меньшей мере, осо-
бо уважительном отношении к прядению и ткачеству. В искусстве созда-
ния и оформления тканей и ковров видятся истоки происхождения знаме-
нитого и высокохудожественного геоксюрского стиля, который внезапно
появляется в конце периода Намазга II. Мотив геоксюрского креста в раз-
личных вариациях, вероятнее всего, отражает генетическую связь населе-
ния Копетдага и создателей халафской культуры Северной Месопотамии,
далеким эхом которой могло быть практически одновременное появление
геоксюрской керамики (и, надо полагать, текстильных изделий) во мно-
гих областях Среднего Востока.

Период Намазга IV (Анау IIIА) условно относится к эпохе ранней брон-

зы и датируется серединой III тыс. до н. э. (Массон, Березкин, 2005) или,
точнее, 2700–2500 гг. до н. э. (Hiebert & Dyson Jr., 2002, с. 120), более ши-
роко — 3000–2500 гг. до н. э. (Kohl, 1984, табл. 1). Слои этого времени об-
наружены на многих поселениях предгорной полосы Копетдага, Акдепе,
Намазгадепе, Шордепе, Карантки Токай, Кошли Багы, Кошадепе, Гарадепе,
Анау, Алтындепе, Чонгдепе, Улугдепе, Хапуздепе, Серахском поселении,
достигают толщины от 4 до 9 м и обычно перекрыты более поздними на-
пластованиями (Сарианиди, 1976, с. 83; Юсупов, 1997, с. 39; Станкевич, 1978,
с. 22). К Намазга IV относится также могильник Пархай II на крайнем юго-
западе Туркменистана (период ЮЗТ-IV) (Хлопин, 1983, с. 132).
Как и в предыдущие периоды, архитектурные сооружения времени
Намазга IV возводились из прямоугольного сырцового кирпича разме-
ром 46×23×11 см и пахсы. Поселения представляли собой группы раз-
деленных улочками многокомнатных домов, стены и  полы которых

47 Этот обычай, как указывалось выше, зафиксирован даже в кельтеминарском могильнике Тумек-

Кичиджик, где в позднем захоронении № 7 найдено пряслице, типичное для периода Намазга II
или III (Виноградов, 1981, с. 115).

84
внутри были побелены. Очаги круглой в плане формы были углубле-
ны в пол (Сарианиди, 1976, с. 85–86; Юсупов, 1997, с. 39; общую сводку
см. Götzelt, 1996, табл. 95–115).
Жители поселений по-прежнему вели мирный образ жизни: предме-
ты вооружения, если не считать кремневые наконечники стрел, абсолют-
но отсутствуют. Из металла изготовлялись иглы с ушками, шилья, рыбо-
ловные крючки. Население, прежде всего, занималось выращиванием тра-
диционных пшеницы и ячменя, а также проса и кунжута, винограда вин-
ных и столовых сортов, была известна мелкоплодная вишня (Сарианиди,
1976, с. 86; Юсупов, 1997, с. 38).
В керамическом производстве на смену простейшим одноярусным об-
жигательным печам приходят горны более сложной, двухъярусной кон-
струкции, широко употребляется гончарный круг, но, в то же время,
анаусцы оставались верны традиционному способу изготовления сосу-
дов (Сарианиди, 1976, с. 88, 92). К сожалению, нам неизвестно процент-
ное соотношение лепной и станковой посуды, но можно не сомневаться,
что не тех памятниках, где преобладает расписная, а не серая посуда, про-
цент лепной намного выше.
Керамика периода Намазга IV, в основном, монохромная, роспись ста-
новится измельченной, орнамент геометрический, зооморфные мотивы
практически исчезают. Складывается так называемый «ковровый стиль»,
являющийся наследием геоксюрских традиций. В юго-восточных посе-
лениях черно-коричневая роспись наносилась на красную поверхность,
в центральных — на зеленоватый светлый, на западе господствует се-
ролощеная керамика (Массон, 1956, с. 240–241; Сарианиди, 1970, с. 28).
На памятниках центральной группы, в Ахале, серая посуда со временем
все больше вытесняет расписную, на Акдепе вообще немного керамики
с росписью. По аналогиям поселения Нишапура близки памятникам этой
группы (Hiebert & Dyson Jr., 2002, с. 120–121, рис. 7–8). На поселениях вос-
точной группы — Алтындепе, Хапуздепе и Чонгдепе — расписная посуда
по-прежнему преобладает, а в Мургабском оазисе находки серой керами-
ки вообще единичны (Юсупов, 1997, с. 37).
Помимо гончарного ремесла, население прикопетдагской полосы зани-
малось выплавкой меди, что известно по находкам на поселении Хапуздепе
остатков двух плавильных горнов и фрагментов «льячек» со следами меди
(Сарианиди, 1976, с. 82). Микроскопическое исследование футеровки гор-
нов и пригоревших к ней шлаков определило температурный интервал,
в котором происходила плавка (1130–1230°С). Интересно, что на стенках
горна выявлены частицы восстановленного до металла железа, предпо-
ложительно попавшего из железной руды, которая добавлялась в шихту
в качестве флюса (Терехова, 1980, с. 144). Факт обнаружения восстанов-
ленного железа на стенках горнов Хапуздепе служит замечательным при-
мером того, как древние могли познакомиться со свойствами нового ме-
талла и, как результат, перейти от металлургии медных сплавов к железу.
Погребальный обряд периода Намазга IV лучше всего известен по рас-
копкам Алтындепе, где зафиксированы коллективные гробницы геоксюр-
ского типа и захоронения на полах помещений, некоторые костяки лежат

 85
в земле или в золе. Как и в Геоксюре, в камерах-толосах хоронили толь-
ко женщин и детей. Костяки лежат на боку, преобладает северная ориен-
тация (Кияткина, 1980. с. 145–149). На позднем этапе появляется практи-
ка перезахоронения костей (черепов), захоронения младенцев в сосудах
и единственный случай последовательного захоронения в подземной каме-
ре. Погребальный инвентарь представлен сосудами для пищи, из них 45%
расписные, в богатых захоронениях имеются каменные косметические со-
суды и бусы, металлические серьги и печати-штампы из металла и стеати-
та, идентичные найденным при раскопках поселения и могильника Шахри
Сохте периода III. Снаружи, перед стеной погребальной камеры ставил-
ся каменный светильник, выточенный из стеатита или мраморовидного
известняка (Массон, Березкин, 2005, с. 513). Форма таких светильников
напоминает сужающийся книзу цилиндр с небольшим углублением-
резервуаром для масла, сверху он накрывался специальной крышкой с от-
верстием для фитиля (Сарианиди, 1976, с. 96).
Антропологический тип погребенных в Алтындепе восточносредизем-
номорский, аналогичен геоксюрскому и отличается «необычайной гра-
цильностью черепов, тонкостью и изяществом строения». Этим он не-
сколько отличается от протосредиземноморского физического типа, рас-
пространенного в энеолите на поселении Карадепе центральной группы
прикопетдагских памятников (Кияткина, 1980, с. 150–151).
Показательно, что антропологические данные о населении Южного
Туркменистана энеолита и эпохи ранней бронзы обнаруживают полное
соответствие с тем незначительным, но явственным расхождением запад-
ного и восточного комплексов керамики, сказавшегося, прежде всего, в ор-
наментальном стиле.
Керамика, изготовлявшаяся в Карадепе (западный стиль), тесно свя-
зана с комплексами Ирана Гиссар IВ–IIА и Сиалк III (4–7) (Массон, 1982,
с. 49). Посуда геоксюрского типа встречается на востоке: она обнаружена
в верховьях Атрека, в западной части долины (Venco Ricciardi, 1980, с. 57);
в Северо-Восточном Иране фрагменты геоксюрской керамики найдены
в Нишапуре, в то время как на севере Ирана (Гиссар II) население уже пе-
решло к изготовлению исключительно сероглиняной посуды (Hiebert
& Dyson Jr., 2002, с. 120, 139, с. 6).
Судя по распространению геоксюрского археологического комплек-
са, на позднем этапе периода Намазга II происходило активное пере-
движение населения как в южном, так и, что особенно важно, в северо-
восточном направлении. На  связи древнеземледельческих культур
Южного Туркменистана, Ирана и Южного Афганистана археологи обрати-
ли внимание давно (см. Массон, 1957), но с каждыми новыми исследовани-
ями в данном регионе крепло убеждение, что речь идет не о простом заим-
ствовании идей и товаров, а прямом расселении древних племен — носите-
лей культуры своеобразной расписной керамики. Вероятнее всего, именно
этому процессу обязан своим происхождением так называемый «кветтский
стиль», а также появление на древних поселениях Белуджистана первых
гончарных изделий, изготовленных на гончарном круге. На юго-востоке
керамика периода Намазга II обнаружена на территории Юго-Западного

86
Афганистана (Casal, 1961, с. 118; Сарианиди, 1977, с. 14–19) и Западного
Пакистана (Dani, 1975, с. 289; Массон, 1960; Сарианиди, 1969, с. 303–304;
Щетенко, 1970; Самзун, 2000). Пути распространения археологического
комплекса Намазга можно видеть по материалам раскопок протоэламит-
ских памятников Южного и Юго-Восточного Ирана, таких как Шахдад
и Тепе Яхья, где преемственность развития на одном из этапов (Тепе
Яхья IVВ) в самом конце IV тыс. до н. э. нарушается появлением расписной,
серой и краснолощеной керамики, типичной для Северо-Восточного Ирана
и Южного Туркменистана (Lamberg-Karlovsky, 1974; Tosi, 1979; Сарианиди,
1972, с. 282; Voigt & Dyson Jr., 1992, с. 146–151). Показательно, что по мере
удаления от коренной области распространения «красной расписной ке-
рамики» облик ее все больше утрачивает свои индивидуальные черты,
накладываясь и в дальнейшем сливаясь с традициями местной гончар-
ной продукции. В конечном счете, подобное слияние, вероятно, и приве-
ло к появлению «кветтского стиля», обязанного своим происхождением
западному импульсу.
На том же юго-восточном направлении, но в незаселенных и, соответ-
ственно, не отягощенных технологическим наследием областях ситуа-
ция выглядит несколько иначе, что наглядно продемонстрировало иссле-
дование одного из крупнейших на то время поселений — Шахри Сохте.
Памятник расположен на крайнем востоке Ирана, в Сеистане, и возник-
новение его относится к периоду Намазга III. В результате раскопок на по-
селении выделено четыре периода, от энеолита до эпохи бронзы, и во всех
слоях поселения, начиная от самого раннего (периода I), был выявлен
тот же археологический комплекс, что и в Южном Туркменистане, пре-
жде всего, в Геоксюре (Тоси, 1971; Biscione, 1973). Кроме керамики с ро-
списью, в Шахри Сохте обнаружена тонкостенная серая посуда откры-
тых форм, существовавшая на протяжении первых трех периодов и исчез-
нувшая одновременно с расписной (Тоси, 1971, с. 21). Подобное сочетание
в одном комплексе двух видов гончарной продукции, расписной керами-
ки и черно-серой (иногда также краснолощеной), является одной из наи-
более характерных черт древнеземледельческих поселений позднего энео-
лита и ранней бронзы. В 2700–2500 гг. до н. э. на поселении перерабатыва-
ли медные руды, получая мышьяковистую бронзу. Плавка производилась
в тиглях, домашним способом, и, судя по результатам специальных иссле-
дований, более прогрессивным методом, чем где бы то ни было на Среднем
Востоке (Hauptmann, Rehren & Schmitt-Strecker, 2003).
Совершенно аналогичную ситуацию можно наблюдать на  северо-
восточном направлении, где в долине р. Заравшан буквально на «пустом
месте» возникает поселение Саразм. Расположено оно в 45 км к востоку
от г. Самарканд и по размерам не уступает Шахри Сохте, занимая площадь
более 100 га. Автор раскопок поселения, А. И. Исаков, выделяет четыре пе-
риода, два из которых относятся к энеолиту (Намазга II–III), другие два —
к эпохе бронзы (Намазга IV – ранний этап Намазга V) (Исаков, 1991, с. 117).
Радиоуглеродный анализ образцов из Саразма (периоды I–III) показывает,
что поселение существовало в хронологическом диапазоне примерно с на-
чала IV до конца III тыс. до н. э. (Исаков, 1991, с. 112–113; Kohl, 1992, с. 195).

 87
Б. Лионне предлагает усредненные значения — приблизительно 3500–
2500 гг. до н. э. (Lyonnet, 1996, табл. 9), хотя такому заключению противо-
речат даты образцов периода III (2415–2115 гг. до н. э.) и, насколько можно
судить, заключительного периода IV (2620–2105 гг. до н. э.) (Исаков, 1991,
с. 113). Б. Лионне подверглась совершенно справедливой критике со сторо-
ны А. Я. Щетенко, придерживающегося мнения А. И. Исакова о датировке
последнего периода жизни Саразма 2300–2000 гг. до н. э. (Щетенко, 2001а,
с. 265–266). Действительно, логичнее предположить, что между периода-
ми I–II и периодами III–IV, в середине III тыс. до н. э. существовал хроноло-
гический перерыв, составлявший никак не меньше 500 лет. Это утвержде-
ние согласуется как с данными радиоуглеродного анализа, так и с тем не-
значительным, но вполне отчетливым различием комплексов Саразм I–II
и Саразм III–IV, конечно, принимая во внимание крайне консервативную
сущность культуры расписной керамики.
Ни у кого из специалистов не вызывает сомнения, что Саразм был осно-
ван выходцами из поселений Южного Туркменистана: те же жилые струк-
туры, тот же набор каменных, металлических, керамических и иных изде-
лий, только в несколько «обедненном» виде. Как и на юго-западе Средней
Азии, керамический комплекс Саразма состоит из трех основных групп: 1 —
большую часть составляют обычные сосуды без росписи; 2 — расписная
монохромная, реже полихромная посуда; 3 — черно-серая (редко красная)
полированная керамика строгих геометрических очертаний. В период I по-
суда с росписью составляла 2,1% от общего количества, черно-серая — 21%;
в период II около 20% сосудов изготавливалось на гончарном круге, про-
цент черно-серой керамики увеличивается до 30%, более чем в два раза
превышая количество расписной (Исаков, 1991, с. 76–81, 105). Насколько
можно понять, в периоды III–IV сохраняются все три основные группы,
только полихромная роспись почти исчезает, орнаментальные мотивы
монохромной становятся беднее и упрощеннее, а роспись наносится бо-
лее небрежно, тогда как процент черно-серой керамики по-прежнему вы-
сок (Исаков, 1991, с. 84–91).
Древние жители Саразма выращивали пшеницу и рожь, причем иссле-
дователи особо отмечают тот факт, что на поселении найдены зерна ржи-
голозернянки (Hordeum nudum) (Франкфор, 1989, с. 122).
В нижних слоях поселения Саразм обнаружен некрополь в виде обне-
сенной каменной стенкой площадки размером около 125 м2 , где было 5
овальных в плане могильных ям глубиной 1,1–1,2 м. Две из них содержа-
ли одиночные захоронения, еще две — парные, в одной было выявле-
но групповое захоронение. Умершие были положены в скорченной позе
на левом боку, головой на юг. В двух случаях покойники помещались
на плетеные подстилки, в одном случае тело посыпалось красной охрой.
Антропологический тип погребенных европеоидный долихокранный
(восточносредиземноморский), т. е. тот же, что и в погребениях Южного
Туркменистана (Исаков, 1992, с. 64–66).
Таким образом, культура Саразма включает два компонента: с одной
стороны, явно доминирующие признаки анауской культуры расписной
керамики периода Намазга II–III; с другой, существенный вклад т. н.

88
«культуры серой (или чернолощеной) керамики», характерной, в первую
очередь, для областей Юго-Восточного Прикаспия. В Саразме имеется
и третий, не столь весомый, но очень интересный компонент, указыва-
ющий если не на прямое присутствие, то на высокую степень контактов
с кельтеминарской культурой. В слоях поселения Саразм периода II най-
ден фрагмент типичного кельтеминарского сосуда с орнаментом по вен-
чику, в том числе напоминающим оттиск шнура (Исаков, 1991, с. 24, 81,
рис. 26, 20; Lyonnet, 1996, pl. V, 4) 48. Фрагменты кельтеминарской кера-
мики имеются в слоях поселения периодов III и IV (Исаков, 1991, с. 90–
91, рис. 4, 9, 10; Lyonnet, 1996, pl. V, 5, 6), а в некрополе Саразма, в могиле
4 был обнаружен сосуд конической формы, аналогичный кельтеминар-
ским (Исаков, 1992, с. 67). Их форма и орнаментация в виде полос корот-
ких косых насечек или оттисков зубчатого штампа более всего напоми-
нает керамику третьего этапа кельтеминарского неолита Лявляканских
стоянок во Внутренних Кызылкумах, датируемого IV – первой полови-
ной III тыс. до н. э. (Виноградов, Мамедов, 1975, с. 223–224; см. также
Parzinger, 1997, 127–128).
Аналогичные материалы были обнаружены также при раскопках посе-
ления металлургов Тугайное в 18 км к востоку от Самарканда, почему-то
отнесенного к памятникам степной бронзы (Avanessova, 1996; Hiebert, 2002,
с. 242–243). По радиоуглеродному методу Тугайное датировано 2250–
1950 гг. до н. э. и синхронизируется с периодом IV Саразма (Аванесова, 2004,
с. 408). Уже не в первый раз кельтеминарскую и, особенно, посткельтеми-
нарскую керамику принимают то за афанасьевскую, то за андроновскую.
Кремневый пластинчатый нож, каменный топор-тесло из Тугайного, наря-
ду с еще одним таким же, найденным где-то в долине Заравшана, был при-
числен к ранним фатьяновским древностям (Аванесова, 2004, с. 409–411),
хотя логичнее было бы искать им аналогии в позднекельтеминарском ком-
плексе. Как указывалось выше, многие материалы позднего Кельтеминара
и раннего этапа фатьяновско-балановской культуры практически иден-
тичны. Можно дополнить, что такие же топоры и другие типично поздне-
кельтеминарские каменные изделия и керамика были найдены экспеди-
цией А. Стейна в районе озера Лобнор (Ранов, 1988, с. 102, 93, рис. 2).
В Самарканде, на берегу р. Сиаб строителями случайно было найдено
захоронение с подсыпкой охры в ямной могиле, в которой лежал женский
костяк в скорченном положении на правом боку, головой на северо-запад.
Антропологический тип аналогичен заманбабинскому, т. е. восточносреди-
земноморский. В могиле возле головы стояли два сосуда, разбитые строи-
телями, собраны также типично андроновские бронзовые пластинчатые
браслеты и височные подвески, кроме того — перстни, украшения из би-
рюзы, ляпис-лазури, агата и сердолика. Круг аналогий перечисленным ве-
щам определен Н. А. Аванесовой абсолютно точно: по керамике — с кельте-
минарской культурой, по украшениям — с комплексом Намазга V Южного
Туркменистана. Тем не менее, предполагается синташтинско-петровское

48 Немного смущает прямолинейная реконструкция формы сосуда в виде чрезмерно вытянутого ци-
линдра.

 89
происхождение всего комплекса, а в некоторых других подобных случа-
ях — афанасьевское (Аванесова, 2001, с. 62–65).
В материалах поселения Тугайное и группе разрозненных находок эпо-
хи ранней бронзы с территории Самарканда наблюдается тот же набор
признаков, что отмечен для поселения и погребений Саразма. В целом,
характерной чертой памятников долины Заравшана является сочетание
в той или иной комбинации кельтеминарской и прикопетдагских куль-
тур, причем чем ниже по течению р. Заравшан, тем больше кельтеминар-
ская составляющая.
По всем признакам археологический комплекс поселения Саразм иден-
тичен тому, что выявлен на раскопках энеолитических поселений Северо-
Восточного Ирана и Южного Туркменистана. В период позднего Намазга II
одной из его главных особенностей становится сочетание двух традиций,
культуры расписной керамики и культуры черно-серой лощеной керами-
ки. Начало этого процесса можно наблюдать на памятниках крайнего юго-
запада Туркменистана и северо-востока Ирана, где археологи предполага-
ют область возникновения и распространения культуры серой керамики.
В последующие эпохи тенденция взаимодействия двух родственных куль-
тур продолжится, но на территории Юго-Восточного Прикаспия черно-
серая керамика постепенно вытеснит расписную и станет для данной тер-
ритории основным признаком археологического комплекса.
Впервые область Юго-Восточного Прикаспия привлекла внимание
в связи с находкой в 1841 г. знаменитого клада высокохудожественных
золотых, бронзовых и каменных изделий шумерского и эламского проис-
хождения. Он был обнаружен на Тюренгтепе в 12 милях к северо-востоку
от города Астрабад (современный г. Горган), отчего клад получил назва-
ние астрабадского (Rostofftzeff, 1920, с. 4) 49. В середине XX в. при раскоп-
ках Тюренгтепе, а также расположенных неподалеку Шахтепе, Ярымтепе
и Рустам Кале впервые была найдена тонкостенная сероглиняная посу-
да (Arne, 1945; Deshayes, 1976; Станкевич, 1978, с. 24). В ходе дальнейших
исследований территория северной подгорной равнины Эльбурса, долин
Горгана, Атрека и районов западного Копетдага была признана коренной
областью, где зародилась и откуда впоследствии распространилась эта сво-
еобразная культура (Eastern Grey Ware culture), иногда называемая по име-
ни клада астрабадской.
Начиная со второй половины IV тыс. до н. э. 50 происходит расширение
ареала культуры серой керамики. В Тепе Гиссаре (период Гиссар IC/IIA)
она сначала сосуществует с расписной, затем, с периода Гиссар II, становится
доминирующей (Yule, 1982). В тот же период (Намазга II) она уже есть на по-
селениях предгорной полосы Копетдага (Массон, 1956а, с. 239) и Нишапура

49 Относительно недавно, в 2001 г. на востоке Горганской долины, в селении Базгир местными жителя-
ми случайно был найден не менее ценный клад. Он состоит из более чем 250 сосудов, аналогичных
найденным в Тепе Гиссар (период IIIС), наконечников стрел, копий и топоров. Все они изготовле-
ны из мышьяковистой бронзы (Nokandeh, 2004, с. 109). К этому же времени относятся еще два кла-
да из Тепе Гиссара, что, конечно, является отражением сложной исторической ситуации в самом
конце III тыс. до н. э. (Гиршман, 1981, с. 141).
50 И. Н. Хлопин полагает, что серая керамика появляется в Юго-Восточном Прикаспии уже в начале
IV тыс. до н. э. (Хлопин, 1989, с. 126).

90
(Hiebert & Dyson Jr., 2002, с. 120–121). На западе серая керамика сменяет
расписную в конце IV тыс. до н. э., как показали раскопки Гохартепе в вос-
точном Мазандаране (Mahfroozi, Piller, 2009, с. 177–180). На юго-западе се-
рая керамика появляется (в незначительном количестве) в Сиалке и рас-
положенном рядом Арисмане в самом конце периода Сиалк III, где вско-
ре она (вместе с культурой красной расписной керамики) вытесняется про-
тоэламитский культурой Юго-Западного Ирана (Ghirshman, 1938; Гордон
Чайлд, 1956, с. 296; Helwing, 2006. с. 38), как и на юге, в Шахдаде и Тепе
Яхья. На юго-востоке (долина Кветты) культура расписной и серой керами-
ки (Анау и Горгана), придав новый импульс развитию местных традиций,
полностью растворяется в их среде. На крайнем востоке Ирана, на поселе-
нии Шахри Сохте в Сеистане, защищенном с запада пустыней Дашти Лут,
серая и расписная посуда продолжает сохраняться вплоть до конца перио-
да III и исчезает одновременно (Този, 1971, с. 21).
Для поселений северных предгорий Копетдага периода Намазга IV клас-
сическим примером сосуществования двух культур, астрабадской и анау-
ской, является Акдепе 51. В количественном отношении здесь уже явно пре-
обладает сероглиняная керамика, что объясняется нарастающим влияни-
ем культуры Северо-Восточного Ирана и Юго-Западного Туркменистана
(Сарианиди, 1976, с.  91–92). Ближайшая к  Горгану территория Юго-
Западного Туркменистана являлась одной из первых, где распростра-
нилась культура серой керамики 52. Здесь уже на ранних этапах количе-
ство серой посуды составляло 57,3%, светлоглиняной посуды было 42,7%,
но уже в период ЮЗТ-V, синхронный Намазга III, серая керамика явно пре-
обладала — до 95% (Хлопин, 1989, с. 115, 118).
Черно-серая керамика изготовлялась вручную, без гончарного круга,
но при этом отличалась высоким качеством, толщина стенок иногда состав-
ляла всего 1–1,5 мм. Были распространены биконические и цилиндрокони-
ческие кубки; чаши конические и полусферические; графины со сфериче-
ским туловом и высокой горловиной, иногда с длинным трубчатым носи-
ком; грушевидные сосуды с отверстиями для подвешивания; сосуды со сли-
вом; вазы на высокой, монолитной или полой внизу ножке (так называемые
«фруктовые подставки»); полусферические, сильно вогнутые внутрь крыш-
ки с ручкой в виде кнопки или петельки. Поверхность, чаще всего, лощеная,
иногда с орнаментом, прочерченным острым предметом, или нанесенным
лощением. Очень популярно горизонтальное рифление стенок и ножек со-
судов (Arne, 1945, с. 38, рис. 664, табл. XXI–LIX; Сарианиди, 1976, с. 103–109,
рис. 7–13; Хлопин, Хлопина, 1980, с. 255–257, рис. 4, 5).
В археологическом комплексе культуры серой керамики периода ЮЗТ-VI
(Намазга III) впервые появляются широко известные впоследствии бронзо-
вые булавки с биспиральным навершием, с шестью–восемью витками на них,
есть и булавки с треугольным щитком (Хлопин, 1989, с. 115–116, рис. 2).
С культурой серой керамики связано появление своеобразного способа
погребения, известного в археологии Евразии под названием катакомбного.

51 Когда-то Акдепе располагался в окрестностях Ашхабада, сейчас он входит в черту города.

52 Область Горган расположена на левобережье р. Атрек, Мешед-Мисрианская равнина (Дехистан) за-
нимает правобережье, и во все времена судьбы их были тесно переплетены.

 91
Еще в 60-е гг. прошлого века японские археологи, исследовав катакомб-
ные захоронения первых вв. н. э. в провинции Гилян на севере Ирана (Юго-
Западный Прикаспий), совершенно интуитивно предположили автохтон-
ное происхождение катакомб (Egami, Fukai, Masuda, 1960, с. 21). Несколько
позже Ю. А. Заднепровский ясно показал необоснованность этой гипо-
тезы, но утверждал, что найденные японской экспедицией катакомбные
захоронения вообще являются самыми ранними на территории Ирана
(Заднепровский, 1969, с. 305–306). Все изменилось после раскопок ита-
льянской экспедиции на могильнике Шахри Сохте в Восточном Иране, где,
помимо захоронений в кирпичных склепах типа Намазга и обычных мо-
гильных ямах, были найдены погребения в катакомбах и так называемых
«псевдокатакомбах». Покойников укладывали в скорченном положении
на боку с поднятыми к голове руками — в позе спящего человека (Tosi,
Piperno, 1975, с. 125–127,130, 136–137, с. 6, 7).
Ближе к эпицентру возникновения культуры серой керамики, в Юго-
Западном Туркменистане, И. Н. Хлопин многие годы исследовал аналогич-
ные иранским, но еще более древние захоронения. На примере могильни-
ков Пархай II и долины р. Сумбар автор раскопок показал в динамике весь
процесс трансформации погребальных сооружений — от полуподземных
склепов в псевдокатакомбы, а потом и в катакомбы (Хлопин, 1983, с. 59–
64, рис. 14). Сложение катакомбного способа захоронения в ареале куль-
туры серой керамики восходит, по меньшей мере, к позднему энеолиту.
По И. Н. Хлопину, в Юго-Западном Туркменистане, начиная с конца V тыс.
до н. э., существовал единственный тип погребального сооружения — по-
луподземный склеп с боковым входом и деревянно-земляным перекрыти-
ем, который и явился прообразом будущих, классических катакомб эпохи
бронзы (Хлопин, 1989, с. 126–127). Если бы не проблемы хронологии па-
мятников юга Средней Азии, столь характерные для 60–80-х гг., резуль-
таты исследований И. Н. Хлопина вызвали бы серьезный резонанс в архе-
ологической среде. Однако тогда этого не произошло, и главная дискуссия
развернулась вокруг так называемой «культуры» Заманбаба, ее хроноло-
гии и вопросов происхождения выявленного здесь катакомбного типа по-
гребальных сооружений (см., например, Алёкшин, 1989, с. 153–154).
«Культура» Заманбаба представлена одним-единственным памятником —
поселением с могильником, расположенным на южной окраине пустыни
Кызылкум, в 15 км к северо-западу от г. Каракуль. В древние эпохи в ниж-
нем течении Заравшана существовала целая группа мелководных озер, об-
разованных его затухающими протоками. Крайнее, северо-западное озеро
Большой Тузкан было буквально окаймлено поселениями кельтеминарской
культуры, на берегах Малого Тузкана таковых насчитывается всего три, воз-
ле озера Заманбаба, на юго-восточном берегу которого находится поселение
Заманбаба, нет ни одного (Гулямов, Исламов, Аскаров, 1966, с. 118, рис. 38).
Уже в 1958 г. Е. Е. Кузьмина подвергла детальному анализу археологический
комплекс могильника Заманбаба (Кузьмина, 1958). В 1962 г. А. А. Аскаров
опубликовал результаты раскопок поселения, на котором была обнаружена
нижняя, углубленная часть большого овального дома деревянно-столбовой
конструкции, точной копии того, что экспедиция С. П. Толстова открыла

92
на стоянке Джанбас 4 древнего Хорезма. Площадь жилища составляла око-
ло 170 м2 , ориентировано оно по линии юго-запад – северо-восток. Рядом
с домом были найдены остатки двух двухъярусных керамических печей.
На поселении удалось зафиксировать зерна пшеницы и пленчатого ячме-
ня, а также кости мелкого и крупного рогатого скота (Аскаров, 1962, с. 64–
65; 1963, с. 86–88, рис. 33; Гулямов, Исламов, Аскаров, 1966, с. 129–141, 175–
176, рис. 50; Бахтеев, 1962, с. 65).
Могильник Заманбаба, представлен захоронениями в ямах и катаком-
бах: ямные расположены на восточной половине погребального поля, в за-
падной части имеются и те, и другие. Из-за плохой сохранности не во всех
из 46 раскопанных погребений удалось установить положение усопшего.
В тех из них, где это было возможно, костяки лежали на левом боку, в скор-
ченном положении, головой на восток или северо-восток, иногда на се-
вер. Имеются парные и коллективные захоронения, в одной катакомбной
могиле предположительно установлен случай повторного захоронения.
Почти во всех погребениях могильника найдены комочки охры, сурьмы,
извести и мела (Кузьмина, 1958, с. 24; Аскаров, 1962, с. 59–60; Гулямов,
Исламов, Аскаров, 1966, с. 119–129). Антропологический тип населения
восточносредиземноморский (вариант 2), аналогичный тому, что зафик-
сирован в сериях из Алтындепе и Намазгадепе в Южном Туркменистане
(Ходжайов, 1983, с. 100).
Археологический комплекс поселения и могильника Заманбаба включа-
ет те же три компонента, что и в Саразме, только на этот раз с явным усиле-
нием кельтеминарской составляющей, что легко объясняется расположе-
нием памятника в ареале кельтеминарской культуры, хотя и на его окра-
ине. Это проявляется, прежде всего, в типе жилища, изделиях из кера-
мики и камня. Меньше всего вклад анауской культуры — это фрагменты
расписных сосудов периода позднего Намазга IV и, отчасти, украшения.
Основной составляющей археологического комплекса Заманбабы являют-
ся элементы культуры серой керамики Северо-Восточного Ирана и Юго-
Западного Туркменистана. Хотя собственно серолощеной посуды в мо-
гильнике Заманбаба был найден всего один фрагмент (Кузьмина, 1958,
с. 27), здесь были обнаружены те же металлические изделия и, главное,
тот же способ захоронения — в катакомбах и ямах.
В комплексе керамики из поселения и могильника Заманбаба впервые
появляются так называемые «кормушки» — квадратные или прямоуголь-
ные плошки с боковым отделением в углу ((Кузьмина, 1958, с. 25, рис. 1,
6; Гулямов, Исламов, Аскаров, 1966, табл. VII, 1, табл. XIV, 3–6). Более
500 лет спустя, в эпоху поздней бронзы точно такие же будут характер-
ны для ямных и катакомбных погребений Северного Афганистана, точ-
нее, Бактрийско-Маргианского археологического комплекса (Сарианиди,
1979, с. 26–27, рис. 3–4). Некоторые исследователи считают эти изделия
курильницами, А. А. Аскаров, отмечая аналогии подобным сосудам в афа-
насьевской и катакомбной культурах, видит в них ритуальные «кормуш-
ки» для души покойника, отлетающей в образе птицы, и приводит очень
интересное этнографическое соответствие в индийской погребальной тра-
диции (Гулямов, Исламов, Аскаров, 1966, с. 181–182).

 93
 Металлические предметы, хотя их немного, четко демонстрируют связь
с памятниками Северо-Восточного Ирана и Юго-Западного Туркменистана.
Прежде всего, это два небольших зеркала и типичные для культуры се-
рой керамики «лопаточки» или, точнее, булавки, найденные в женских
захоронениях (Кузьмина, 1958, с. 29, рис. 2; Гулямов, Исламов, Аскаров,
1966, с. 159–160, табл. XVI, 1–5, 10–18). Изготовлены они из мышьякови-
стой бронзы на базе местных, кызылкумских руд, как предполагали все ис-
следователи, что, в принципе, впоследствии подтвердилось.
На нескольких стоянках по берегам озера Лявлякан во Внутренних
Кызылкумах были обнаружены следы меднолитейного производства,
на одной из них найден фрагмент сосуда с капельками меди внутри,
на двух стоянках — куски руды, шлаков и литейные формы (Виноградов,
Мамедов, 1975, с. 228). Литейные формы были изготовлены из песчани-
ка и предназначались для отливки топоров. В одной из них отливали
топоры-тесла, в другой — топоры-молоты. Топоры-тесла известны на па-
мятниках Ирана, Северо-Восточного (Астрабадский клад, Тепе Гиссар
и Шахтепе) и Северного, на юго-западном побережье Каспия (Амлаш),
они есть в Трое (слои II и VII В) и на Крите, широко распространены в ма-
териковой Греции и на территории между Дунаем и Днепром (Boroffka,
2009). Топоры-молоты находили в том же ареале, а также на Северном
Кавказе и в Трансильвании (Виноградов, Кузьмина, 1970). Можно добавить,
что аналогичные, только глиняные литейные формы для отливки топоров-
тесел были найдены в 60 км юго-восточнее Тепе Сиалк, на поселении ме-
таллургов Арисман, функционировавшем на протяжении всего IV тыс.
до н. э. (Azarnoush, Helwing, 2005, с. 208–209, рис. 30). Литейные формы
для топоров того же типа давно известны также по раскопкам поселения
Тепе Габристан периода II (слой 9) в 60 км южнее Казвина (Majidzadeh, 1979,
с. 83, рис. 2–3). Похоже, происхождение топоров подобного типа следует
связывать с территорией Северо-Восточного Ирана или, в широком зна-
чении, Северной Месопотамии.
Обделенными вниманием оказались крайне интересные, но скупые дан-
ные о работах на территории древней акчадарьинской дельты Амударьи,
где  были исследованы два  поселения  — Байрам-Казган 2 и  Базар 2.
В них найдены такие же, как в Саразме, типично позднекельтеминарские
сосуды с примесью песка в тесте, заостренным дном и украшенные оттиска-
ми гусеничного штампа и насечками. Вместе с ними обнаружены два фраг-
мента расписной керамики периода Намазга IV, а также, как в Лявлякане
и Заманбабе, фрагменты сосудов андроновско-тазабагъябского круга позд-
ней бронзы, что, похоже, несколько смутило исследователей, но являет-
ся совершенно обычным делом на развеянных стоянках кельтеминарской
культуры (Итина, 1970, с. 49–50).
Материалы из поселений акчадарьинской дельты и лявляканских стоя-
нок приблизительно синхронны комплексу Заманбабы и совпадают по на-
правлению аналогий, неоднократно отмеченных всеми, кто, так или ина-
че, обращался к вопросу о хронологии и происхождении этого уникаль-
ного памятника. Сходство погребальных конструкций, многих форм со-
судов и их орнаментов с материалами афанасьевской, ямной и, особенно,

94
катакомбной культур несомненно (Латынин, 1958, с. 49–50; Кузьмина, 1958,
с. 26–28). Отсюда происходит укоренившееся у большинства исследова-
телей стойкое убеждение, что «культура» Заманбаба — гибрид северных
степных и южных земледельческих культур, а поскольку главным ее при-
знаком является катакомбный обряд погребения, значит, преобладал се-
верный компонент, что свидетельствует о проникновении племен ката-
комбной культуры в Среднюю Азию.
Недавно этот миф развеял Ю. Г. Кутимов, правда, в рамках прежней,
гибридной теории. Достаточно уверенно обосновав датировку могильни-
ка Заманбаба примерно серединой III тыс. до н. э., автор связывает проис-
хождение погребального обряда Заманбабы не с катакомбной, а с ямной
культурой (Кутимов, 2005, с. 203–205). Относительно хронологии вопросов
нет, она подтверждается не только сопоставлением с датировкой периода
позднего Намазга IV, но и других памятников Среднего Востока. Что ка-
сается второго тезиса, основанного на ямных захоронениях в могильнике
Заманбаба и посыпки охрой, то, в таком случае, аналогичные погребения
с охрой в Сиалке периодов I–III (Массон, 1964, с. 204) и Саразме (Исаков,
1992, с. 66) тоже придется объяснять воздействием ямной культуры, хотя
в то время ее просто не существовало. В могильниках Пархай II и Шахри
Сохте прекрасным образом уживались и ямные погребения, и катакомб-
ные, но почему-то никто не берет на себя смелость объяснять их происхо-
ждение присутствием или хотя бы контактами с племенами ямной культу-
ры. Бросающееся в глаза сходство гончарной продукции ямной культуры
и могильника Заманбаба объясняется кельтеминарской традицией, восхо-
дящей к неолиту, еще к доямной эпохе. Тип жилья и керамика на поселе-
нии Заманбаба, свои, кельтеминарские, и было бы странно, если бы явно
пришлые племена привезли с собой свою посуду и строили временное жи-
лье по своим канонам.
Для начала нам, археологам, придется признать тот очевидный факт,
что выделение археологической культуры по одному памятнику абсо-
лютно некорректно, соответственно, дискуссия будет иметь смысл только
в том случае, если речь пойдет не о культуре, а поселении Заманбаба. Тогда
Заманбаба предстает обычным транзитным пунктом, совмещающим функ-
ции перевалочной базы и, может быть, торгово-промышленной фактории.
Выбор места крайне удачен: всего в 40 км от переправы через Амударью
(г. Чарджоу) 53, практически посередине пути между памятниками северо-
восточных предгорий Копетдага и, например, Саразмом, строго на линии
современной железной дороги Ашхабад–Бухара–Самарканд. Причем, надо
заметить, пришельцы очень уверенно ориентировались в пространстве,
судя по идеальной позиции поселения Заманбаба не только в отношении
переправы и путей сообщения, но и территории кельтеминарских пле-
мен. Контакты Кельтеминара с югом происходили с древнейших времен,
а в эпоху ранней бронзы, как видно из материалов стоянок Лявлякана
и Акчадарьи, жители предгорий Копетдага (и не они одни), должно быть,

53 Относительно района левобережья средней Амударьи имеется скупая информация о наличии

там признаков Намазга V и даже поселений периода Намазга IV (Литвинский, 1981, с. 162, сноска 5).

 95
особенно интересовались полезными ископаемыми Кызылкумов. Надо по-
лагать, что в их перечень входили не только медь, свинец, бирюза и сердо-
лик, но и знаменитое рассыпное золото низовьев Заравшана, слухи о неис-
черпаемых запасах которого так будоражили воображение Запада в XIX в.,
и где сейчас находятся крупнейшие в Средней Азии его разработки.
Учитывая круг аналогий, приведенный выше, вряд ли стоит сомневаться,
что оно было основано выходцами из Северо-Восточного Ирана и Южного
Туркменистана, начавшими уже со второй половины IV тыс. до н. э. актив-
ные передвижения по всем направлениям, в том числе северо-восточном.
Насколько далеко они уходили, можно видеть по находкам в Ферганской
долине вещей южного происхождения, о  чем  вспоминают не  часто
и вскользь (Массон, 1966, с. 205–206, рис. 47). Ю. А. Заднепровский приво-
дит целый перечень таких предметов из двух кладов в Наманганском уезде,
вероятнее всего, являющихся частью погребального инвентаря. Хакский
клад 1894 г. состоял из шести металлических предметов, в Афлатунском
(1924 г.) было несколько металлических украшений, пастовые бусы и де-
вять бронзовых человеческих фигурок (длиной 2,5–2,8 см) в остроконеч-
ных головных уборах. Все изделия являются типичными для культуры
Северо-Восточного Ирана, где лучше всего известны по раскопкам Тепе
Гиссара периода III. Из Ферганской долины происходят три бронзовых
ножа-кинжала так называемого «катакомбного типа», названные так по-
тому, что характерны для катакомбной культуры, но в Средней Азии их об-
наружили в слоях Анау периода III, возможно, периода II. (Заднепровский,
1962, с. 52–57). К той же группе случайных находок можно причислить
классическую эламскую каменную гирю или, как полагают некоторые ис-
следователи, культовый предмет с изображением сплетающихся змей, об-
наруженную в селении Сох на юге Ферганы в 1893 г. (Альбаум, 1992, с. 77,
рис. 6; Brentjes, 1971, с. 155; Winkelmann, 2004).
Относительно недавно в Ферганской долине удалось, наконец, найти
один из тех памятников, с которыми позволительно соотносить подоб-
ные находки. В Киргизии, на крайнем востоке Ферганской долины был от-
крыт сильно пострадавший при земляных работах могильник Шагым.
Археологам удалось собрать часть находок (зеркала, булавки с наверши-
ем в виде лопатки и пр.) из многих разрушенных погребений и опреде-
лить контуры двух частично сохранившихся могил. В одной могиле, судя
по описанию, катакомбного типа, раскопано последовательное коллектив-
ное захоронение. В центре находился костяк взрослого человека в скорчен-
ном положении на левом боку, головой на юго-юго-восток. Исследователи
собрали все, что осталось из погребального инвентаря, в том числе фраг-
менты серолощеного сосуда, и, конечно, сразу определили юго-западное
происхождение комплекса и его связь с памятниками раннеземледель-
ческих культур энеолита и эпохи бронзы. Интересен морфологический
анализ кельта-лопатки, который определяется как самая ранняя, исхо-
дная форма этого типа изделий (Аманбаева, Рогожинский, Мэрфи, 2006).
В  целом же, как  представляется, исследователи излишне преуве-
личили уровень аналогий с несколько более поздними материалами
Бактрийско-Маргианского археологического комплекса, которому Шагым

96
не современник, не наследник, но, конечно, родственник, что подразуме-
вается довольно стандартным набором инвентаря и типом погребально-
го сооружения. Е. Е. Кузьмина совершенно справедливо назвала откры-
тие могильника Шагым «давно ожидаемой сенсацией», уверенно указав
на его южное, точнее сказать, юго-западное происхождение, но почему-то
включила этот могильник в круг памятников чустской культуры (Кузьмина,
2009, с. 65). Обряд захоронения и инвентарь из захоронения характерен
не только и не столько для культур расписной керамики, которой, кстати,
в Шагыме вообще нет, сколько для культуры серой керамики крайнего юго-
запада Средней Азии. Находки из Ферганской долины ясно свидетельствуют
о прямых, неопосредствованных связях людей, оставивших после себя мо-
гильник Шагым, с населением Северо-Восточного Ирана и Юго-Западного
Туркменистана, и промежуточными звеньями этой цепи являлось поселе-
ние и могильник Заманбаба, а также, в какой-то степени, Саразм 54.
Еще одним таким звеном является Ордос, где были найдены типичные
для культур юга Средней Азии бронзовые печати, в орнаменте и форме ко-
торых отображен мотив креста. Они были собраны христианскими мис-
сионерами еще в 20-е гг. прошлого века (Антонова, 1988, с. 153–154). Сами
по себе эти и другие названные выше находки не могут прямо свидетель-
ствовать о переселении людей, но вся совокупность разрозненных, на пер-
вый взгляд, фактов, позволяет усматривать в распространении вещей юго-
западного происхождения явную закономерность, особенно в связи с по-
явлением на востоке Евразии катакомбного обряда захоронения.
На крайнем востоке конечной точкой исхода южного населения ста-
ла Восточная Сибирь, где на территории Среднего Енисея и Тувы около
2400 г. до н. э. внезапно появляется принципиально иная для тех мест оку-
невская культура (Görsdorf, Parzinger, Nagler, Leont’ev, 1998). Для нее харак-
терны захоронения в грунтовых ямах с заплечиками и катакомбах, в ан-
тропологическом типе отмечается значительная доля монголоидного эле-
мента, отсутствовавшего в предыдущей, афанасьевской культуре. Взамен
афанасьевских курильниц с массивной ручкой появляются классические
«катакомбные» курильницы без ручки и с камерой внутри резервуара,
как у «кормушек» Заманбабы (см. Грязнов, 1999; Лазаретов, 1997).
Что повлияло на трансформацию археологического комплекса южан
по дороге в Сибирь и кто еще в глубинных просторах Центральной Азии
был вовлечен в этот процесс, можно только догадываться, но в керамике
окуневской культуры, как раньше афанасьевской, явно прослеживается
кельтеминарский след 55. Однако главным критерием, как на юго-западе,
так и на северо-востоке, остался катакомбный способ захоронения, исхо-
дную точку которого можно видеть в Южном и Юго-Восточном Прикаспии.
Недавно П. М. Кожин вновь обратил внимание на наличие глубоких
связей между культурами Средней Азии и Сибири. Это видно на примере

54 Так исторически было обусловлено особое значение Бухары и Самарканда.

55 Еще более отчетливо признаки кельтеминарской культуры видны в материалах могильника
Кээрмуци фазы I (конец III – начало II тыс. до н. э.) в юго-западных предгорьях Алтая (Wei Ming
Jia & Betts, 2010, с. 296, fig. 7). Стоит напомнить, что влияние Кельтеминара распространялось
до Алтая еще в энеолите (Шмидт, 1999).

 97
находок палочек из кости со сложным геометрическим орнаментом, обна-
руженных на юге Туркменистана (Алтындепе, Гонур) и в афанасьевских за-
хоронениях на Енисее, находок серебра, миниатюрных стеатитовых голо-
вок и графических изображений на могильных плитах захоронений оку-
невской культуры (Кожин, 2010, с. 138–139).
На долгом пути культура юга несколько утратила свой переднеази-
атский блеск, но успела оставить яркий след в древнекитайской исто-
рии. Около середины III тыс. до н. э. в бассейне среднего и нижнего те-
чения Хуанхэ появляется удивительно своеобразная культура Луншань
(Longshan), которая в историографии КНР — это «китайское все»: появ-
ление металлургии, зачатков письменности и традиционной гадатель-
ной практики. Бесспорно, она является прямым потомком предыдущей,
неолитической культуры Яншао, но в Луншане или, вернее, луншаноид-
ных культурах появляется целый ряд новшеств, никак не связанных с тра-
дициями Центральной Китайской равнины. Если в Яншао выращивали
просо (чумизу) и из домашних животных знали только свинью и собаку,
то в луншаноидных культурах появляются уже культивированная пшени-
ца, ячмень и сорго (гаолян), в составе стада — быки, бараны и козы, но ло-
шадей еще не было (см. Pulleyblank, 1996; Mair, 2003, с. 166–167). К этому
времени относятся находки первых действительно бронзовых предметов
и появление гончарного круга (Васильев, 1974, с. 94–97; 1976, с. 203–212;
Кучера, 1977, с. 32–34; Li, 2002, с. 180). Древнейший на территории Китая
медный предмет (нож) датируется 3280–2740 гг. до н. э., а появление из-
делий из бронзы связано, конечно, с луншаноидными культурами, отно-
сящимися к 2600–2100 гг. до н. э. (Yan, 2000, с. 101–103).
Справедливости ради надо сказать, что в провинции Шаньси в слое па-
мятника середины V тыс. до н. э. (культура Яншао) был обнаружен обло-
мок металла, содержащий 65% меди и 25% цинка, т. е. латуни. Китайские
ученые объясняют этот феномен спецификой местных руд, включающих,
наряду с медью, цинк или цинк и олово. При переработке руд такого типа
цинк не успевает испариться и переходит в металл (Yan, 2000, с. 100). Нечто
подобное известно по раскопкам Намазгадепе (период IV), где находили
латунные предметы с повышенным содержанием цинка — 14,8 и 24,7%
(Литвинский, 1954, с. 26; Thornton, 2007). На территории Средней Азии
медные руды с цинком или цинком и оловом — станнин и мушистанит,
известны в верховьях р. Заравшан (Cierny, 1995). Металл изделий Сапалли
и памятников Ферганской долины содержит примесь цинка, а в конце I тыс.
до н. э. на юге Средней Азии в могильниках завоевавших Греко-Бактрию
народов появляются предметы, изготовленные из медного сплава с цин-
ком и свинцом, получившего специальное название «бактрийская латунь»
(Шемаханская, 2005, с. 749–750).
То, что многие нововведения в поздненеолитических культурах Китая
обязаны своим происхождением западному влиянию, вполне понятно
и практически не оспаривается. В принципе, конкретный источник этих
воздействий — культура Северо-Восточного Ирана — давно установлен,
и помогла в этом тонкостенная (до 2 мм) чернолощеная керамика, ко-
торая является основным отличительным признаком археологического

98
комплекса культуры Луншань (см. Fairservis, 1959, с. 100–101; Васильев,
1976. с. 212–215).
Техника производства, орнаментация и, главное, формы сосудов Луншаня
и Ирана настолько похожи (до полной идентичности), что речь не может
идти о простой случайности. Особенно это бросается в глаза при сравне-
нии керамики Луншаня и памятников северо-восточной окраины ареала
культуры черно-серой керамики периода Намазга IV (например, Акдепе
в Ашхабаде) (Andersson, 1943, табл. 28–34; Сарианиди, 1976, с. 103–109,
рис. 7–13; Götzelt, 1996, табл. 78–79). Как правило, археологи в произволь-
ность подобных совпадений не верят, как и в независимое от внешних об-
стоятельств изменение конструкции горна для обжига керамики, начав-
шееся в Луншане и приведшее к созданию горна типа Ченчжу (Cheng-chou
type). Последний идентичен керамической печи из Тепе Сиалк перио-
да III (Barnard, 1961, с. 62–64, рис. 18–19; Гордон Чайлд, 1956, с. 294, рис. 103).
Интересно появление в культуре Луншань сосуда типа цзэн с дырчатым
дном для варки на пару (Кучера, 1977, с. 32). Такие изделия, наподобие ми-
сок с отверстиями в дне, были известны в Горгане и на юге Туркменистана
в период Намазга IV, в эпоху поздней бронзы и раннего железа (Литвинский,
1954, с. 33, рис. 25, 5; Götzelt, 1996, табл. 83, 1119с–1119d; Массон, 1956б,
с. 429, 431, рис. 45). В древнем Китае они могли использоваться в качестве
пароварки, но среднеазиатские археологи называют их цедилками, пред-
назначенными для сцеживания сыворотки и приготовления таким об-
разом кисломолочных продуктов, например, брынзы, творога и мягкого
сыра. Насколько известно, в северной, степной зоне цедилки впервые по-
являются в материалах Еленовского могильника эпохи поздней бронзы
(Кузьмина, 1997, с. 90).
Сами исследователи археологии Северо-Восточного Ирана обратили
внимание не на китайские древности, о которых тогда практически ничего
не было известно, а на многочисленные аналогии с памятниками Малой
Азии, Кипра и Фессалии. В частности, затрагивались вопросы происхожде-
ния и распространения так называемой «минийской» керамики (Minyan
Ware), которая, одновременно с находками костей лошади, впервые по-
является в слоях Трои (период V) и памятниках Греции к концу раннеэл-
ладского периода (Mellaart, 1958, с. 15–18). Кроме того, отмечен ряд ана-
логий керамике и предметам из памятников Горгана и Дамгана в мате-
риалах катакомбной культуры Причерноморья и унетицкой культуры
Центральной Европы, что послужило основанием для признания созда-
телей культуры серой керамики Северо-Восточного Ирана индоевропей-
цами (Arne, 1945, с. 319–330; Deshayes, 1969). На основе анализа катакомб-
ных конструкций могильника Пархай II данную точку зрения поддержал
и развил И. Н. Хлопин, предположив индоиранское (а не вообще индоевро-
пейское) содержание культуры серой керамики (Хлопин, 1989, с. 125–129).
Конечно, сам по себе черно-серый цвет сосудов не является каким-то
уникальным явлением, присущим исключительно астрабадской куль-
туре. Помимо Юго-Восточного Прикаспия, серая керамика характерна
для куро-аракской культуры Южного Кавказа, распространенной на тер-
ритории Грузии, Армении и Азербайджана. В Анатолии куро-аракский

 99
архео­ло­гический комплекс известен под названием Караз, в Палестине —
Хир­бет-Керак. На востоке ее ареал практически вплотную соприкасался
с областью распространения астрабадской культуры: крайне восточный па-
мятник был недавно обнаружен на северо-западе Ирана, в провинции Ги­лян
(Fahimi, 2005). В отличие от горганской, чернолощеная посуда куро-арак­
ской культуры имеет красную внутреннюю поверхность (подкладку) и ча-
сто украшалась рельефным орнаментом (часто в виде спиралей), каннелю-
рами (см. Кушнарева, Чубинишвили, 1970). Есть общие формы (например,
те же цедилки), что указывает на существование каких-то связей между куро-
аракской и астрабадской культурами, однако, как заключает И. Л. Стан­кевич,
они «явно не были генетическими». Отдаленные связи существовали и меж-
ду куро-аракской и анауской культурами (Станкевич, 1978, с. 28).
Истоки происхождения форм серой керамики в  Юго-Восточном
Прикаспии усматриваются в предшествующей расписной, на основе ко-
торой она возникает и развивается (Deshayes, 1969, с. 13; Хлопин, 1983,
с. 68; Станкевич, 1978, с. 25), с чем трудно не согласиться. Более того, ана-
лиз керамики из Тепе Гиссара показал, что для производства как распис-
ной, так и серой посуды служили одни и те же источники сырья (Hiebert
& Dyson Jr., 2002, с. 120). Можно сказать, что разница заключается толь-
ко в изменении технологии, когда на смену обжигу в окислительной сре-
де (с доступом кислорода в обжигательную камеру) приходит обжиг вос-
становительный (в задымленной среде, без доступа воздуха). Считается,
что впервые такая технология появляется в неолите на юго-западе Малой
Азии, откуда она могла распространиться на восток вместе с носителями
куро-аракской культуры Закавказья (см. Массон, 1964, с. 237). Вероятно,
так объясняется появление метода восстановительного обжига в ареа-
ле культуры расписной керамики Северо-Восточного Ирана и Южного
Туркменистана, хотя нельзя исключать возможность генетической связи
новой технологии с неолитическими традициями Мазандарана.
Выделение «культуры серой керамики» основывается, конечно,
не на специфическом облике распространенной в Северо-Восточном Иране
посуды, и не только на серии однотипных орудий и украшений. Наряду
с черно-серой керамикой определенных форм, на ранних этапах сосед-
ствующей с расписной, ведущим признаком культуры все-таки является
катакомбно-подбойное устройство могил.
Насколько известно, самое раннее в мире катакомбное захоронение
было найдено при раскопках неолитического поселения Ярымтепе II
в Северо-Западном Ираке (халафская культура). Здесь были открыто
15 захоронений трех различных типов: трупосожжение, погребения от-
дельных черепов и трупоположения в катакомбах, коллективные и инди-
видуальные, в скорченном положении на боку, головой на юго-запад, юго-
восток и на северо-запад 56. На соседнем холме Ярымтепе I найден специ-
альный халафский некрополь, вынесенный за пределы поселка, в кото-
ром были только скорченные трупоположения на боку, обычно головой
на юго-восток. Во всех установленных случаях захоронения совершались

56 В одном погребении лежала миниатюрная сероглиняная чашечка (Мерперт, Мунчаев, 1982, с. 30).

100
в катакомбах. Н. Я. Мерперт и Р. М. Мунчаев предполагают происхождение
катакомбного типа погребального устройства от традиционной для халаф-
ской культуры круглой формы жилища, с округлым перекрытием и вход-
ным дромосом (Мерперт, Мунчаев, 1982).
В энеолите и эпоху бронзы погребальные сооружения катакомбного типа
распространяются по всей Евразии: в Причерноморье, странах Западного
и Восточного Средиземноморья, проникают в Месопотамию и даже Сибирь.
Подобный разброс находит единственно возможное объяснение — эпи-
центр этого уникального явления находился в центре Евразии, но не в се-
верной степной зоне, а в южной прикаспийской, что подтверждается ис-
следованиями халафского могильника и памятников Юго-Восточного
Прикаспия. Вероятно, этим также объясняется отсутствие промежуточ-
ных звеньев между восточными памятниками катакомбной культурной
общности и окуневской культурой, и тот факт, что западная группа па-
мятников катакомбной культуры существенно моложе восточных (Черных,
Орловская, 2004, с. 22).
Кратчайший путь на север вел через Кавказ, и по нему в IV–III тыс.
до н. э. передвигались огромные массы населения, в числе которых были
не только носители куро-аракской, но и представители катакомбной астра-
бадской культуры. Распространение катакомбного обряда погребения
в эпоху бронзы на Северном Кавказе не является чем-то необыкновенным,
о нем известно давно, но появление их традиционно связывалось с продви-
жением племен из Юго-Восточной Европы на юг, обратный вариант даже
не обсуждался (Котович, 1978, с. 55–56). Возможно, результаты раскопок
поселения и катакомбного могильника Великент недалеко от Дербента
смогут несколько поколебать прежнюю уверенность (см. Kohl, 2001). В ма-
териалах из куро-аракского поселения проглядывается участие археологи-
ческого комплекса культуры восточной черно-серой керамики, а последо-
вательные коллективные захоронения в катакомбах без курганных насы-
пей прямо указывают на его южное происхождение. Сложение могильни-
ка относится к первой половине III тыс. до н. э., в нем было найдено 195 ме-
таллических предметов, изготовленных преимущественно из мышьяко-
вистых бронз. В составе металла пятнадцати украшений было выявлено
повышенное содержание олова, и, следовательно, они являются самыми
ранними для Кавказа свидетельствами использования оловянистых бронз
(Kohl, Gadzhiev, Magomedov, 2002, с. 124, 126).

Закономерным итогом массового исхода населения стало почти полное

отсутствие признаков жизни в оазисах прикопетдагской полосы и за-
пустение поселений Северо-Восточного Ирана в конце III тыс. до н. э.,
но ему предшествовало коренное преобразование всего археологическо-
го комплекса, демонстрирующего резкое усиление месопотамского и элам-
ского влияния. Начало этого процесса восходит, по меньшей мере, к се-
редине III тыс. до н. э., как можно видеть на примере астрабадского кла-
да из Тюренгтепе (Rostofftzeff, 1920) и отдельных находок из могильника
Пархай II, идентичных предметам из Царского некрополя в Уре (Хлопин,
1989, с. 121). Приблизительно к тому же времени, предположительно,

 101
к первому или второму этапу раннединастического периода (в целом,
XXVIII–XXVI вв. до н. э.), относятся первые письменные сведения о стра-
нах к востоку или северо-востоку от Шумера.
Во время раскопок религиозного центра шумеров, Ниппура, были
найдены глиняные таблички с текстами эпических поэм, посвященных
древним героям Шумера. Четыре поэмы посвящены отношениям меж-
ду Уруком и страной под названием Аратта. В двух из них, «Лугальбанда
и Анцу» и «Лугальбанда и Куррумкурра» 57, содержится описание воен-
ных действий Урука против Аратты. Еще в двух, «Энмеркар и верховный
жрец Аратты» и «Энмеркар и Энсухкешданна», взаимоотношения Урука
и Аратты приобретают более мирный характер (Канева, 1964, с. 245–247;
Гамкрелидзе, Иванов, 1989, с. 36–37; Brown, 1991, с. 9).
Поэма «Энмеркар и  верховный жрец Аратты» начинается с  того,
что  Энмеркар обращается к  покровительнице Урука богине Инанне
с просьбой заставить людей Аратты принести в Урук для ремонта храмов
строительные материалы — камни, древесину и металлы, которых в са-
мом Уруке не было. Затем Энмеркар переходит к угрозам в адрес прави-
теля Аратты, обещая ему разрушить его город и убить его самого, если
он не доставит в Урук все необходимое для постройки храма. Когда пере-
говоры с позиции силы успехом не увенчались, стороны пришли к согла-
сию, и состоялся мирный обмен теми товарами, в которых была заинтере-
сована каждая из стран. Энмеркар получил горные камни, золото, серебро,
бронзу, свинец, ляпис-лазурь, сердолик и изделия из дерева, взамен отпра-
вив в Аратту зерно и скот, необходимые ее жителям из-за долгой засухи.
В другой поэме, «Энмеркар и Энсухкешданна», называется имя верхов-
ного жреца Аратты — Энсухкешданна (Ensuhkeshdanna), и на этот раз он яв-
ляется зачинщиком спора. Энсухкешданна «посылает гонца в Урук и тре-
бует, чтобы Энмеркар подчинился Аратте и принес туда богиню Инанну.
Но Энмеркар отвечает, что Инанна должна остаться в Уруке, а Аратта
должна покориться Уруку. Получив такой ответ, жрец Аратты обращает-
ся за помощью к собранию граждан, однако последнее под тем предлогом,
что жрец Аратты затеял спор первым, отвечает ему отказом. Тогда на по-
мощь Энсухкешданне приходит жрец Аратты машмаш, который уверя-
ет, что он “перейдет реку Урука”, покорит все страны “верхние и нижние,
от моря и до гор кедра” и вернется в Аратту с тяжелогружеными лодками.
Однако жреца машмаш убивают и тело его бросают в Евфрат. Узнав о ги-
бели этого жреца, Энсухкешданна срочно шлет Энмеркару послание, в ко-
тором признает себя побежденным» (Канева, 1964, с. 245–251).
Страна Аратта часто упоминается в шумерских эпических песнях и,
судя по всему, была неплохо известна в Шумере, хотя находятся скеп-
тики, которые отрицают сам факт ее существования и считают Аратту
неким эквивалентом древнего Тимбукту, фантастической страной, свя-
занной только с экзотическими товарами (Steinkeller, 2007, с. 1–2, сно-
ска 4). Действительно, название Аратта ни разу не встречается в эконо-
мических или исторических документах, но те продукты, которые оттуда

57 «Lugalbanda — Enmerkar» и «Lugalbanda — Hurrum».

102
поступали, экзотическими никак не назовешь. В данном случае более под-
ходит сравнение Аратты с Индией по отношению к средневековой Европе:
для Европы Индия тоже была чем-то «не от мира сего», фантастической
страной, где обитали мифические существа, но это не мешало получать от-
туда вполне реальные и пользовавшиеся огромным спросом специи.
Аратта находилась где-то за семью горами (Загрос), вероятнее всего,
к востоку или северо-востоку от Иранского Загроса, и дорога туда вела
через эламские города Сузы и Аншан. С учетом такой системы координат
Аратта могла быть где угодно: от озера Урмия и Каспийского моря на севе-
ре до Оманского залива на юге (Юсифов, 1987, с. 20–23; Potts, 1994, с. 12–
14).. Для исследователей ключом для разгадки местоположения страны
является фраза из поэмы «Энмеркар и верховный жрец Аратты» о добыче
ляпис-лазури в самой Аратте (Канева, 1964, с. 219). В этой связи все вни-
мание было обращено на территорию, прилегающую к знаменитым ба-
дахшанским копям в Северо-Восточном Афганистане. Древнейшим па-
мятником Северного Афганистана, расположенным относительно недале-
ко от месторождений ляпис-лазури, является поселение Шортугай — ха-
раппская колония, основанная выходцами из долины Инда (Francfort, 1996,
с. 68). Каких-либо признаков добычи камня в предшествующее время,
да и вообще в древности, здесь не выявлено (Herrmann, 1968, с. 22–27), есть
только предположение о возможности заселения территории Северного
Афганистана в IV–III тыс. до н. э. (Сарианиди, 1968, с. 6–7).
Первое сообщение письменных источников о добыче ляпис-лазури
в Бадахшане относится к X в. («Худуд ал-Алам»), в начале XIV в. Хамдаллах
Казвини называет их лучшими, но упоминает также копи ляпис-лазури
в Мазандаране, а также Азербайджане и Кермане (Herrmann, 1968, с. 22,
27). Г. Херрманн сопоставила распространенность находок из ляпис-лазури
в Месопотамии с известными политическими событиями конца IV – на-
чала III тыс. до н. э. и пришла к интересному и крайне важному заклю-
чению. По ее мнению, первоначально торговля ляпис-лазурью проходи-
ла по северной линии, через Тепе Гиссар, где археологически засвиде-
тельствованы признаки обработки этого камня, и Тепе Сиалк. После экс-
пансии Элама на север и захвата Силка в конце периода III, на что ука-
зывают находки там протоэламитских табличек, север был блокирован
и контроль над поставками ляпис-лазурью перешел к Сузам. Вскоре по-
сле этих событий, в начале III тыс. до н. э. Энмеркар, зная, где имеется
столь необходимая Уруку ляпис-лазурь, был вынужден заново налаживать
торговые связи с севером. Соответственно, страна Аратта располагалась
на «Великом Хорасанском пути» где-то южнее или юго-восточнее Каспия
(Herrmann, 1968, с. 53–54). В принципе, того же мнения придерживает-
ся В. И. Сарианиди, но Аратту предположительно помещает в Северном
Афганистане, в районе современного Бадахшана (Сарианиди, 1968, с. 6).
Большое количество ляпис-лазури, бирюзы, сердолика, нефрита, а так-
же мастерские по обработке ляпис-лазури были обнаружены на раскоп-
ках Шахри-Сохта периодов II и III, но в горах Сеистана перечисленных
минералов нет. Тем не менее, поселение могло быть транзитным пунктом
на пути из Бадахшана в Месопотамию, поэтому заключение о соотнесении

 103
Шахри-Сохта с Араттой кажется вполне убедительным (Тоси, 1971, с. 26–
27; Lamberg-Karlovsky, Tosi, 1973).
После нашумевшего «обнаружения» в  селении Джирофт недале-
ко от Тепе Яхья удивительного собрания шедевров прикладного искус-
ства, представленного высокохудожественными изделиями из стеатита
или хлорита, возник соблазн локализовать Аратту в провинции Керман
на юго-востоке Ирана (Majidzadeh, 2003, с. 12). Спустя некоторое вре-
мя О. Мускарелла подверг жесткой критике и интерпретацию, и хроно-
логию предметов, явно относящихся ко второй половине III тыс. до н. э.
(Muscarella, 2004). Действительно, источником происхождения этих заме-
чательных изделий из камня, скорее всего, являлось поселение Тепе Яхья,
близ которого давно известны древние разработки хлорита (Kohl, 1979, 69).
Казалось бы, проблема идентификации источника ляпис-лазури разре-
шилась в пользу бадахшанских копей, и восторжествовала точка зрения
Г. Херрманн и В. И. Сарианиди. Однако появились новые исследования, до-
полненные новыми данными, правда, не столько археологическими, сколь-
ко общеисторическими и, что в данном случае важнее, геологическими.
В одной из таких работ автор, С. Браун, прежде всего, уточняет вид полу-
драгоценного камня, скрывающегося под шумерским словом ZA.GÌN и ак-
кадским uqnû, которое обычно переводят как «ляпис-лазурь». После ана-
лиза письменных источников, как древнейших, так и античных, настойчи-
во указывающих на добычу ляпис-лазури в области мидян, С. Браун при-
шел к заключению, что Аратту все-таки следует искать в западных обла-
стях Ирана, и ляпис-лазурь добывалась именно на ее территории. По пово-
ду месторождений ляпис-лазури С. Браун приводит сведения французско-
го геолога и археолога Ж. Де Моргана, который еще в начале XX в. обследо-
вал горы Загроса и обнаружил толстую жилу ляпис-лазури между города-
ми Йезд и Исфаган, о которой знали и периодически пользовались только
местные пастухи. Существовали также выработки ляпис-лазури в районе
Кашана, что являлось для местных жителей существенным источником до-
хода. Наконец, приводятся отчеты Министерства технологии и горного дела
Ирана за 1959–60 гг., в которых указаны три месторождения ляпис-лазури:
юго-восточнее г. Шираз; возле г. Занджан в Иранском Азербайджане; в го-
рах Рудбар южнее Каспийского моря (Brown, 1991, с. 5–13).
Следовательно, пока в Северном Афганистане не будут выявлены па-
мятники первой половины III тыс. до н. э., говорить о локализации Аратты
в Бадахшане не приходится, хотя, наверное, для археологов это не настоль-
ко принципиально. Если говорить о стране, а не отдельно взятом пун-
кте Аратта, то для раннединастического периода те поселения, на кото-
рых обнаружены остатки мастерских по обработке ляпис-лазури, в част-
ности, Тепе Гиссар и Шахри-Сохта, относятся к одной и той же двухком-
понентной культуре серой и расписной керамики типа Намазга III–IV.
Судя по распространению геоксюрского комплекса, ее создатели еще в кон-
це периода Намазга II контролировали все месторождения ляпис-лазури
и, может быть, иногда совершали вылазки в Бадахшан, в этом случае
следы их пребывания там практически невозможно будет обнаружить.
Вероятно, перебой в поставках ляпис-лазури в Месопотамию был вызван

104
вытеснением с юга носителей культуры расписной и серой керамики про-
тоэламитами, что зафиксировано на Тепе Сиалк в конце периода III, после
чего Энмеркару пришлось заново восстанавливать торговые связи между
Уруком и Араттой.
Чтобы представить направление, в котором следует искать Аратту, до-
статочно провести линию между городами Ур и Сузы, и она укажет стро-
го на северо-восток, выводя к Сиалку — северному форпосту Элама, от-
носившегося, возможно, к горной области Аншан (город Аншан — Телль
Мальян). Несколько дальше на северо-восток начинается коренная об-
ласть культуры серой керамики, где находится такой представительный
центр обработки ляпис-лазури как Тепе Гиссар. Достигали этой террито-
рии только по суше, даже если принимать во внимание возможность пе-
регрузки товаров в одном из портов на берегу Персидского залива.
Из Ура зерно доставлялось на ослах или мулах, жители Аратты грузи-
ли корзины на лошадей, и это, насколько известно, самое древнее упоми-
нание лошади в клинописных текстах, причем относящееся, важно под-
черкнуть, не к Месопотамии, а к Аратте (Канева, 1964, с. 208). В этой свя-
зи есть смысл напомнить, что кости домашней лошади (Equus caballus
Linn.), напоминающей современных арабских скакунов, были найдены
в слоях Шахтепе периодов II и III (Arne, 1945, с. 325). Можно не сомневать-
ся, что это были предки прославленной ахалтекинской породы лошадей 58.
О стране Аратта имеются более поздние письменные свидетельства:
в шумеро-аккадский период Аратта/Арату засвидетельствована в значе-
нии «гора», в надписи царя Саргона II (721–705 гг. до н. э.) упоминается
«река Араттая», протекавшая за «семью горами». Всю эту информацию
подробно излагает Ю. Б. Юсифов, обосновывая далеко идущее предполо-
жение, «что слово со значением “гора” легло в основу образования назва-
ния страны Аратта/Алатейе, что характерно для алтайской географиче-
ской номенклатуры» (Юсифов, 1987, с. 21–22).
Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов предлагают этимологизировать
название страны «на индоевропейской основе как *ar-t “вóды”, “река”,
т. е. как “страна реки Аратта”» (Гамкрелидзе, Иванов, 1989, с. 36). В этом
случае, возможно, к этому значению восходит наименование упомяну-
той Страбоном (64/63 до н. э. – 23/24 н. э.) страны Паретакена — *para-
ta-ka или *para-ita-ka «горная страна» или «речная страна», «поречье»
(см. Gnoli, 1980, с. 65). Не исключено, что Паретакена является иранской
калькой древней Аратты, но, во избежание путаницы необходимо уточ-
нить, что по источникам мы знаем две страны с таким названием, на вос-
токе и на западе.
Восточная Паретакена — это будущий средневековый Чаганиан, об-
ласть верхнего течения реки Сурхандарьи в Узбекистане (см. Пьянков,
1982, с. 43–47; Grenet, Rapin, 2001, с. 89). Интересующая нам западная

58 Определение костей диких и домашних животных из раскопок Шахтепе выполнил в 1939 г. проф.
Д. В. Амшлер (г. Вена). По мнению двух других специалистов того времени, эти кости принадле-
жат кулану, отчего Е. Е. Кузьмина отказывается признать факт наличия лошади в стаде населения
Шахтепе, как, впрочем, и предгорной полосы Копетдага (Кузьмина, 1981, с. 108). Нужно ли напоми-
нать, что вплоть до недавнего времени считалось, что абсолютно все кости животных из поселений
кельтеминарской культуры тоже считались принадлежащими диким особям.

 105
Паретакена находилась в районе Каспийских ворот по соседству с Мидией.
«С севера Карманию охватывает обширная Персида. К последней примы-
кает Паретакена и Коссея до Каспийских ворот, где обитают горные
и разбойничьи племена. ...Паретакены, правда, больше занимаются зем-
леделием, чем коссеи, но все же и они не отказываются от разбойниче-
ства» (Страбон. XV. II. 8; XVI. I. 17–18). «После Загрия над Вавилонией сле-
дует горная страна элимеев и паретакенов, а над Мидией страна коссе-
ев». «Итак, на востоке Великая Мидия граничит с этим племенем [кос-
сеями], а также с паретакенами (горным и разбойничьим племенем), ко-
торые примыкают к персам» (Страбон. XI. XII. 4; XI. XIII. 6).
В современном иранском языке эквивалентом Паретакены является
название местности «Rūdbār» (Gnoli, 1980, с. 65, сноска 45), что заставля-
ет нас вновь обратить внимание на залежи ляпис-лазури в горах Рудбар
в Юго-Восточном Прикаспии (Brown, 1991, с. 13). Таким образом, вся со-
вокупность данных о горе Аратты, реке Аратты указывает на вытянутый
в широтном отношении хребет Эльбурс с замечательными предгорными
долинами и, прежде всего, на восточную его часть — область бытования
носителей культур серой и расписной керамики Северо-Восточного Ирана
и Юго-Западного Туркменистана 59.
К несколько более позднему времени относятся упоминания о постав-
ках ляпис-лазури из страны Тукриш. К периоду Ур III относится пере-
чень того, что должен принести Тукриш: ляпис-лазурь, некие «kù-NE-a»
и «sù-ág», а также переправить золото из страны Харали (Potts, 1994, с. 212).
Относительно стран Гутиум и Тукриш уже сказано выше, можно доба-
вить только, что посредническая роль жителей Тукриш в торговле золо-
том привела, по мнению Т. В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова, к появле-
нию слова «золото» в тохарских A и B из шумерского языка (Гамкрелидзе,
Иванов, 1989, с. 23).

О золотодобывающей стране [H]arali красочно написал Б. Грозный:

«Шумерское название Arali, на аккадском языке Arallû, употребляемое
для ада и для так. наз. “пределов мира” — места, в котором родились боги,
которое, по Исайе (гл. 14, 13), находилось на крайнем севере, — является,
по нашему мнению, шумерским названием Урала; гласные “а” и “у” часто
чередуются в шумерском языке» (Грозный, 1940, с. 43). Существует мне-
ние о локализации Арали, расположенной за страной Тукриш на даль-
нем северо-востоке, в Древнем Хорезме, причем название Арали выво-
дится из дравидского как «огонь», «солнце», «свет», что соответствует
древнеиранскому названию Хорезма — «земля солнца» (Harmatta, 1981,
с. 81). На первый взгляд, обе версии смотрятся слишком уж экстрава-
гантно, но, с учетом древнейших (еще с эпохи мезолита) связей Южного
Урала с Передним Востоком и археологических данных по Центральным

59 В «Перипле Эритрейского моря» упомянуты Αρατρίων, в индийском эпосе бахлики (жители Балха)
зовутся араттами, народом ārastra/āratta (Вигасин, 2001. с. 10). Трудно сказать, имеют ли они от-
ношение к стране Аратта, но следует помнить, что бактрийская культура восходит к бактрийско-
маргианскому археологическому комплексу, созданному выходцами из Северо-Восточного Ирана
и Южного Туркменистана.

106
Кызылкумам, они не кажутся столь неправдоподобными. С каждым новым
десятилетием мы все больше убеждаемся, насколько недооцениваем гео-
графические представления древних, а наглядный пример таких «остров-
ков цивилизации» как Лявлякан в Кызылкумах, Заманбаба и Саразм мало
чему нас научил 60.
Ляпис-лазурь служит замечательным индикатором для идентифи-
кации стран Аратта и Тукриш и, можно повториться, не столь важно,
в котором из перечисленных месторождений она добывалась, вероятно,
в той или иной степени, во всех. Ляпис-лазурь изначально была в употре-
блении у населения предгорной полосы Копетдага, чему есть неоспори-
мое свидетельство — пластинка из этого камня, найденная на памятнике
периода Анау IA Монджуклыдепе (Массон, 1982, с. 19). Анау IA датирует-
ся, даже по хронологии Ф. Хиберта, 4500–4000 гг. до н. э., хотя в действи-
тельности он относится, скорее, к 5200–4800 гг. до н. э.
В раннединастический период к северо-востоку от Месопотамии была
распространена культура серой керамики, за которой находился ареал
культуры Анау с ее традицией расписной керамики, и между ними, конеч-
но, не было никаких четко обозначенных границ. Нет причин сомневать-
ся, что название Гутиум относится к астрабадской культуре, а Тукриш —
к анауской, в то время как их соседи на западе — носители куро-аракской
культуры могли быть известны под именем луллубеев.
Приблизительно в XXIII в. до н. э. или немногим раньше гутии или часть
их с востока перемещается на территорию современного Курдистана, от-
куда они совершают набеги, наводя ужас на жителей Междуречья. Те на-
зывали гутиев «обезьянами, спустившимися с гор», «горными змеями»,
«собаками» и, в лучшем случае, «тупыми людьми с обезьяньими черта-
ми» (Potts, 1994, с. 24–25). В этих определениях, кроме ненависти к диким
для них племенам, отображен облик новоявленных пришельцев, поразив-
ший бритоголовых и безбородых шумеров. Для Месопотамии III – первой
половины II тыс. до н. э. внешний вид человека являлся одним из важней-
ших показателей его этнического происхождения и даже сословного стату-
са. Знатные эламиты носили одну длинную косу сзади и одну или две ко-
сички на висках, простые эламиты и луллубеи — обычный «конский
хвост». Если голову раба из чужеземцев официально обривали, это озна-
чало его освобождение, т. е. он становился одним из своих (Wu, 2004, с. 73).
О том, как выглядели гутии или тукри, наверное, можно судить по двум
статуэткам из Карадепе у станции Артык (Туркменистан), относящим-
ся приблизительно к середине III тыс. до н. э. Они изображают одинако-
вый тип мужчины с длинной косой ниже плеч, спускающейся от затылка,
и такой же длинной бородой, разделенной на две пряди или сплетенной
в две косички (Хлопин, 1960, с. 92–93).
Не позднее 2200 г. до н. э. гутии завоевывают Месопотамию, но предпо-
читают жить в стороне от городов, управляя государством через своих на-
местников, что во все времена было обычной практикой скотоводческих

60 В свою очередь, лингвистам тоже неплохо было бы обратить внимание на названия Арал, Урал,
Хорезм, Бухара, Самарканд, Фергана, не сводя все к одной только ирано-тюркской линии развития.

 107
народов. Должно быть, вместе с гутиями на запад переселилась какая-то
часть тукри: в районе озера Ван в Восточной Анатолии на ряде памятни-
ков обнаружена чрезвычайно похожая на анаускую расписная керамика.
Турецкие коллеги недоумевают по поводу ее происхождения и лишь пред-
полагают миграцию носителей этой культуры с востока. Она внезапно по-
является где-то в конце III тыс. до н. э. и так же внезапно пропадает не поз-
же середины II тыс. до н. э., сменяясь комплексом хуррито-урартского типа
(Çilingiroğlu, 2001; Özfirat, 2009, c. 218–219, fig. 8–10). Тогда же, прибли-
зительно в середине-конце III тыс. до н. э. расписная керамика, наоборот,
полностью исчезает в предгорьях Копетдага, но это не значит, что ее во-
обще не стало в Средней Азии, тому подтверждение — радиоуглеродные
даты верхних слоев поселения Саразм (2300–2000 гг. до н. э.).
Надо заметить, что в хронологической шкале памятников Южного
Туркменистана имеется временной разрыв, приходящийся примерно
на промежуток между 2500 и 2200–2100 гг. до н. э., т. е. между периодами
Намазга IV и Намазга V. Как ни пытаться углубить Намазга V, кластеры
радиоуглеродных анализов указывают на конец III тыс. до н. э. (см. Массон,
Березкин, 2005; Salvatori, 2004, с. 94), отчего иногда даже можно услышать
утверждение об отсутствии эпохи средней бронзы в Средней Азии вообще.
Не нужно думать, что это какое-то уникальное явление, присущее только
Средней Азии, точно такой же и даже больший хронологический провал
замечен и для памятников евразийского степного пояса. Ярким приме-
ром такого перерыва (около 2500–1900 гг. до н. э., т. е. 600 лет) служит от-
сутствие признаков деятельности в знаменитой горно-металлургической
провинции Каргалы (Черных, 2007. с. 89).
Строго говоря, в Средней Азии действительно нет памятников, которые
можно было бы безоговорочно отнести к эпохе средней бронзы. Объяснить
отток населения наступлением очередного ксеротермического периода
будет справедливо лишь в отношении кельтеминарских племен, в этот
раз навсегда покинувших исконные места своего обитания, превративши-
еся в пустыню (см. Хиберт, Шишлина, 2000). Однако климатические из-
менения не помешали выходцам из предгорий Копетдага в конце III тыс.
до н. э. заселить и освоить соседний Мургабский оазис, никогда не отличав-
шийся особо благоприятными условиями. Даже в намного более благопо-
лучных с точки зрения природных условий областях наблюдается умень-
шение населения: к примеру, повторные раскопки Тепе Гиссар в 1976 г. по-
казали, что территория его, начиная с периода Гиссар III, неуклонно сокра-
щалась (Kohl, 1992, с. 187). Вероятно, объяснение хронологического пере-
рыва на памятниках предгорной полосы Копетдага кроется в совокупно-
сти причин, и климатическая составляющая, излишне популярная в наши
дни, явно не была в числе первых.
На Среднем Востоке перемещение населения происходило с древней-
ших времен, но к середине III тыс. до н. э. это явление достигло невидан-
ных прежде масштабов, и, в первую очередь, в движение пришли наро-
ды, обитавшие на северной периферии месопотамской цивилизации. К та-
ковым относятся непоседливые пастушеские племена гутиев — культу-
ра черно-серой керамики Юго-Восточного Прикаспия и мирные оседлые

108
земледельцы тукри — культура расписной керамики типа Намазга–Анау.
Гутии прославились воинственным нравом и во всех начинаниях всегда
выступали первыми, тукри были известны мастерством своих ремеслен-
ников и, похоже, вообще взяли на себя всю заботу о тыловом обеспечении.
Тукри с их устойчивым, оседлым образом жизни, к тому же, отличались
особой приверженностью традициям, коль скоро в предгорьях Копетдага
культура расписной керамики от Джейтуна до Намазга IV в основе своей
осталась практически неизменной. Это был идеальный симбиоз двух род-
ственных культур, начавшийся в глубокой древности и продолжавшийся
на протяжении многих последующих столетий, вплоть до середины I тыс.
н. э. Наконец, к этому союзу примкнула какая-то часть кельтеминарских
племен, земли которых быстро превращались в пустыню, и где их мно-
гочисленному населению просто больше не было места. Начиная с кон-
ца III тыс. до н. э. громадное пространство к востоку от Каспийского моря
довольно быстро превратилось в то, что сегодня мы называем пустынями
Каракумы и Кызылкумы. Даже усыхание Аральского моря в конце XX в.
не идет ни в какое сравнение с этой по-настоящему глобальной экологи-
ческой катастрофой.

II.4. Эпоха поздней бронзы и раннего железа

В  эпоху поздней бронзы на  территории Средней Азии существова-
ло две основных культурно-исторических общности: на юге культура
Намазга V–VI, на северо-востоке культура лепной расписной керамики.
Третьей силой в начале II тыс. до н. э. становится андроновская и срубная
культура, и их движение на юг ознаменует начало смены направления ми-
граций. С этого момента, за редким исключением, вплоть до XIX в. пересе-
ление народов будет происходить с севера на юг, а не наоборот, как раньше.
На юге Средней Азии резко меняется как историко-географический
ландшафт, так и весь облик археологического комплекса, что четко про-
слеживается по материалам поселений предгорной полосы Копетдага
и Мургабского оазиса. Именно здесь, на классических памятниках Южного
Туркменистана был выделен период Намазга V–VI, который датируется
временем с конца III (2200 или 2100 гг. до н. э.) до середины II тыс. до н. э.
Можно, конечно, для полноты стратиграфической колонки огульно углу-
бить начальный этап Намазга V до 2500 г. (Kohl, 1984, табл. 1; Hiebert, 1994,
с. 166) или хотя бы до 2300 г. до н. э. (Кирчо, 2005, с. 514), но, как сказа-
но в предыдущем разделе, все радиоуглеродные даты периода Намазга V
группируются, скорее, в интервале 2200–1900 гг. до н. э. (Hiebert, 1994a,
рис. 4; Salvatori, 2004, с. 94).
В середине 90-х гг. прошлого века появился целый ряд научных тру-
дов, посвященный хронологии, периодизации и проблеме распростране-
ния памятников эпохи поздней бронзы на юге Средней Азии (Lamberg-
Karlovsky, 1993; Sarianidi, 1993; Hiebert, 1994; Francfort, 1996). Толчком
для  пересмотра сложившихся представлений послужили новейшие

 109
данные радиоуглеродного анализа, что нашло отражение в моногра-
фии Ф. Хиберта, посвященной происхождению комплекса Намазга V
и бактрийско-маргианской культуры юга Средней Азии (Hiebert, 1994).
Развернутое и  более детальное обоснование периодизации и  хроно-
логии памятников юга Туркменистана наилучшим образом приводит
А. Я. Щетенко в своей рецензии на книгу Ф. Хиберта (Щетенко, 2001б). В ре-
зультате устанавливается хронологическая последовательность расселения
носителей культуры Намазга V–VI: от предгорий Копетдага в Мургабский
оазис, а затем в приамударьинские области на территории современного
Северного Афганистана и Южного Узбекистана. В этом процессе, поми-
мо населения копетдагской полосы, приняли участие еще какие-то наро-
ды, мигрировавшие с Запада, предположительно, откуда-то из Передней
Азии. Освоение пришельцами предгорий Копетдага началось после пере-
рыва в 150–200 лет, таким образом, предполагается некий хронологиче-
ский разрыв между периодами Намазга V и VI (Щетенко, 2001б, с. 272–
273; 2006, с. 324).
Получается, что процесс расселения носителей культуры Намазга VI
на  восток зан я л почти 200  лет, хотя расстояние от  А лтындепе
до Мургабского оазиса не превышает 200 км, а до крайне восточных об-
ластей распространения бактрийско-маргианского археологического ком-
плекса — 500–600 км. Далеко идущие выводы об участии в переселении
некоего нового этнического компонента чуть ли не из Анатолии строят-
ся исключительно на сходстве мифологических сюжетов, отображенных
на печатях и «амулетах», а также сходных типах металлических изделий
(Sarianidi, 1979; 1993).
К сожалению, в последних работах не учтен подлинно научный ана-
лиз стратиграфии и археологического комплекса Намазга V и VI и, пре-
жде всего, самого массового — керамики, не способной, в отличие от пе-
чатей и металлических изделий, к перемещению на дальние расстояния.
Применив индуктивно-комбинаторный метод, Т. Гётцельт пришел к за-
ключению, что период Намазга V хронологически неотличим от считаю-
щегося более поздним периода Намазга VI. По меньшей мере, оба перио-
да синхронны хотя бы частично, как, вероятнее всего, синхронны они па-
мятникам Северного Афганистана и Южного Узбекистана (Götzelt, 1997,
с. 152–153). Это означает, что разделение единого комплекса с научной точ-
ки зрения неоправданно, и, следовательно, бактрийско-маргианский архе-
ологический комплекс типа Намазга V–VI (БМАК) мог распространяться
с запада на восток приблизительно в одно и то же время, примерно в са-
мом конце III тыс. до н. э.
Незадолго до этого в предгорьях Копетдага совершенно исчезает само-
бытная культура расписной керамики, существовавшая здесь и определяв-
шая всю последовательность развития с эпохи неолита. То, что происходи-
ло (и происходило ли) в промежутке времени между ее уходом и появлени-
ем культуры типа Намазга V–VI будет лучше понятно только после уста-
новления дробной хронологии памятников предгорной полосы Копетдага.
Тем не менее, уже сейчас ясно, что с уходом носителей анауской культу-
ры их земли какое-то время пустовали и, как следствие, вне контроля

110
с их стороны остались копи ляпис-лазури в Бадахшане. Только в услови-
ях возникшего вакуума было возможно возникновение хараппского посе-
ления Шортугай в Северном Афганистане. Создатели его удачно восполь-
зовались сложившейся ситуаций, но вскоре, однако, были вытеснены но-
сителями БМАК, разумеется, пришедшими с запада, только не дальне-
го, а ближнего.
Никто не собирается оспаривать тезис В. И. Сарианиди относительно
участия в этом процессе «людей с Запада», только зачем же искать исто-
ки их культуры так далеко, в Сирии и Анатолии, где они сами были при-
шлыми, когда давно известна культура серой керамики Северо-Восточного
Ирана и ее часть на крайнем юго-западе Туркменистана. В принципе,
мы видим единую культурно-историческую общность, сложившуюся
в Южном Прикаспии и последовательно распространявшуюся на восток
задолго до рассматриваемых событий. Исчезновение культуры распис-
ной керамики, взрывоподобная трансформация культуры серой керами-
ки, сказавшаяся, прежде всего, в дроблении на локальные варианты, рез-
кое усиление ее движения на восток, — все это явления одного порядка,
обусловленные вовсе не климатическими причинами, на «новой роди-
не» ландшафты те же. В результате в конце III тыс. до н. э. складывается
новая культурно-историческая общность, чаще всего называемая БМАК
и состоящая из трех локальных вариантов — прикопедагского, мургабско-
го и крайне восточного дашлы-сапаллинского. На крайнем юго-западе
Туркменистана по-прежнему бытовала оставшаяся на месте часть астра-
бадской культуры, которая в будущем станет основой формирования куль-
туры архаического Дахистана — локальным вариантом марликской куль-
туры Северо-Восточного Ирана.
В  Юго-Западном Туркменистане известны могильники долины
р. Сумбар (ЮЗТ-I – ЮЗТ-III), синхронные периодам Намазга V–VI, в ар-
хеологическом комплексе которых отражена непрерывная линия разви-
тия, восходящая к эпохе энеолита. Все погребения совершены в подбоях
и катакомбах, вход в которые — колодцем-шахтой или наклонной штоль-
ней — вел с севера на юг. Костяки лежали на правом или левом боку в слег-
ка скорченном положении. В погребениях обнаружено более 650 сосудов,
30% из которых изготовлено на гончарном круге. Вся керамика сероглиня-
ная, но есть 2% светлоглиняных сосудов, привезенных из поселений прико-
петдагской полосы, где они являются типичными в период Намазга V–VI.
По сравнению с предшествующим этапом ЮЗТ-IV полностью изменился
набор изделий из металла: в мужских захоронениях найдены только на-
конечники копий или ножи; в женских отсутствуют традиционные булав-
ки с биспиральным навершием, впервые появляются орудия для обработ-
ки шерсти и изготовления ковров (Хлопин, 1983, с. 7–22; 1989, с. 122–125).
Комплекс находок и  погребальный обряд в  могильнике Сумбар
имеет самые прямые аналогии с  материалами памятников Южного
Туркменистана (Намазга V–VI), Северного Афганистана (Дашлы 1 и 3),
Южного Узбекистана (Сапалли и Джаркутан), по керамике отличаясь толь-
ко ее цветом, т. е. технологией обжига. В целом сходство настолько велико,
что И. Н. Хлопин связывает происхождение всего комплекса Намазга V–VI

 111
с культурой серой керамики Юго-Восточного Прикаспия, где она, в от-
личие от восточных соседей, имеет свои и, как указывалось, глубокие
корни (Хлопин, 1983, с. 43–46). Долина р. Сумбар входила в ареал этой
культуры, и ее памятники во все времена составляли ее локальный се-
верный вариант, но, в отличие от поселений Горгана, не опустела в кон-
це III тыс. до н. э. Материалы Сумбара, а до этого могильника Пархай II,
Шахтепе, Тюрентепе и Тепе Гиссар идентичны, тому лишнее подтверж-
дение — находки ковровых ножей в женском погребении Шахтепе (пери-
од IIa), слое IIIB Гиссара и тоже женском захоронении Сумбара (Хлопин,
1983, с. 49). Они представляют собой пластину в виде полумесяца с выгну-
тым режущим краем и отверстием для крепления рукояти или скручен-
ным в кольцо черенком (Хлопин, 1983, с. 22–23, рис. 7, 7).
На поселениях предгорной полосы Копетдага появились первые призна-
ки протогородской цивилизации, что послужило основанием для утверж-
дения о периоде Намазга V как времени наивысшего расцвета цивилиза-
ции древних земледельцев Южного Туркменистана. Поселения состояли
из многокомнатных домов, образовывавших разделенные улицами квар-
талы. На Алтындепе и Намазгадепе появляются монументальные здания,
среди них башнеобразное сооружение на Алтындепе, явно подражавшее
зиккуратам Месопотамии. Разрушение зиккурата произошло вследствие
просчетов при его строительстве. Приблизительно в конце III – начале
II тыс. до н. э. площадь поселений значительно сокращается, Алтындепе
приходит в упадок и забрасывается окончательно (Кирчо, 2005, с. 515;
Берёзкин, 2000, с. 40–43; Юсупов, 1997, с. 46–47; Станкевич, 1979, с. 40–41).
Керамика периода Намазга V–VI изготовлена на гончарном круге.
По В. М. Массону, в период Намазга V посуды серого цвета нет, как нет и ло-
щения, а появляется она вновь уже в период Намазга VI, и процент ее уве-
личивается в верхних слоях памятников. Тогда же распространяется крас-
ноангобированная посуда; для серой и красной керамики будет характерно
полосчатое лощение (Массон, 1966, с. 169–170; Станкевич, 1978, с. 23–
24). Однако, как показало упомянутое выше исследование Т. Гётцельта,
эти различия были обусловлены не хронологическими, а локальными
причинами. Аналогичная керамика существует в комплексах древнебак-
трийских памятников со времени их появления на территории Северного
Афганистана и Южного Узбекистана, к тому же, в Сапаллитепа сероглиня-
ные сосуды находили не в верхних, а в нижних слоях (Аскаров, 1977, с. 94).
Погребальный обряд населения прикопетдагской полосы известен
по раскопкам погребений Алтындепе периода Намазга V. Он соответству-
ет традициям предшествующих эпох: это индивидуальные и коллектив-
ные (от 2 до 38 человек) захоронения в ямных могилах, специально воз-
веденных склепах или заброшенных помещениях, вторичные перезахо-
ронения костей, захоронения или выставление черепов, захоронения де-
тей в крупных сосудах (Станкевич, 1979, с. 50–51; Кирчо, 2005, с. 513–515).
В Мургабском оазисе выявлено два основных типа захоронений: в под-
бойных (шахтных) могилах (75%) и ямных (20%); захоронения в наземных
камерах-склепах или цистах составляют 5% общего числа. Большинство
погребенных находилось в скорченном положении на правом боку, головой

112
на север, северо-запад. Преобладающий антропологический тип средизем-
номорский долихокранный с ярко выраженными европеоидными черта-
ми, вместе с тем, впервые на юге Туркменистана зафиксированы наход-
ки брахикранных черепов и черепов с искусственной кольцевой дефор-
мацией (Сарианиди, 2001, с. 86; Бабаков, Рыкушина, Дубова, Васильев,
Пестряков, Ходжайов, 2001, с. 107, 112; 2006, с. 172). В районе среднего тече-
ния р. Мургаб удалось выявить погребения в ямных могилах (Удеумурадов,
1994. с. 69–70).
На востоке ареала распространения БМАК захоронения также совер-
шались в подбойных и катакомбных могилах, реже — в ямных (из послед-
них работ см. Širinov, 2003). Известны погребения под полами помеще-
ний или в заброшенных домах, практикуется обычай захоронения в сосу-
дах. В могильнике Бустан в ямах хоронили, в основном, младенцев в со-
судах, а также поминальные жертвоприношения (Аванесова, 2006, с. 24).
Ориентация костяков северо-восточная и северо-западная, сопроводитель-
ный инвентарь обычно помещался в южной части могилы. Кроме керами-
ки, каменных и металлических изделий, в них находили предметы из де-
рева, кости, остатки корзин, фрагменты одежды из шерсти и, как ни стран-
но, шёлка (Аскаров, 1981, с. 174–175) 61.
Таким образом, для всех памятников, объединяемых понятием бакт­
рийско-маргианского археологического комплекса, основными типами по-
гребальных конструкций являлись подбои и катакомбы. В этом отноше-
нии они обнаруживают больше сходства с могильниками Юго-Западного
Туркменистана, отличаясь от прикопетдагских, погребальные тради-
ции которых остались практически неизменными. Задолго до появления
БМАК на юге Туркменистана существовали два основных типа погребаль-
ных сооружений — подбойно-катакомбные на западе и сырцовые склепы-
толосы на востоке. И в том, и в другом случае соблюдено главное правило —
усопший похоронен в загробном домике, и в данном случае не имеет значе-
ния, в наземном или подземном. В присутствии на одной территории двух
типов погребальных сооружений проявилось, скорее, ритуально-бытовое
разночтение одного и того же видения мира и представления о загробной
жизни. Тесное соседство двух обрядов, двух комплексов и, надо полагать,
двух близких народов ярче всего представлено в материалах раскопок мо-
гильника Шахри Сохта эпохи энеолита и ранней бронзы.
В эпоху поздней бронзы присущий им набор признаков изменился
до неузнаваемости, и, главным образом, только сохранение погребально-
го обряда, как наиболее консервативного элемента любой культуры, по-
могает распознать наследие древних жителей прикопетдагских поселе-
ний. Комплекс Намазга VI (БМАК), конечно, не в одной лишь погребаль-
ной практике наследует подбойно-катакомбную культуру Юго-Восточного
Прикаспия, он во всем ее наследник. Но тот археологический комплекс,
который В. М. Массон настойчиво пытается обособить в хронологическом

61 Экспертиза ткани начала II тыс. до н. э. проводилась в специальной лаборатории Ташкентского тек-
стильного комбината, и сомневаться в ее результатах нет оснований. В настоящее время остатки
шёлка из могильника Сапалли можно видеть в экспозиции Музея истории Узбекистана (г. Ташкент),
в реконструкции одного из погребений.

 113
отношении и называет Намазга V, только в части погребальной практики
продолжает, хоть и ненадолго, традиции культуры расписной керамики.
Поиск причин, вынудивших население во второй половине III тыс.
до н. э. оставить обжитые территории, и по прошествии какого-то време-
ни настолько измениться, возможен только в контексте событий, имену-
емых в истории Месопотамии «гутийским завоеванием». В конце XXIV в.
до н. э. города Шумера были завоеваны новым государством — Аккадом,
основатель которого Саргон (2316–2261 гг. до н. э.) в течение своего долго-
го правления проводил крайне агрессивную политику в отношении всех
без исключения ближних и дальних стран. В это время особенно активи-
зировались этнические перемещения как на границах самой Месопотамии,
так и далеко за ее пределами. После краткого периода относительного за-
тишья преемник Саргона Нарам-син (около 2236–2200 гг. до н. э.) осуще-
ствил целый ряд успешных военных походов, за что получил титул «царя
четырех стран света». При его сыне Аккадское царство было завоевано
племенным союзом гутиев, период господства которых в Месопотамии
длился приблизительно с 2200 по 2100 г. до н. э. Родиной гутиев — стра-
ной Гутиум, вероятнее всего, надо считать предгорные равнины Эльбурса,
в том числе, конечно, долину Горгана и небольшую окраинную область се-
вернее р. Атрек (культура ЮЗТ). Соответственно, близкая Гутиуму страна
Тукриш находилась северо-восточнее, в предгорьях Копетдага, где жили
создатели культуры расписной керамики.
Незадолго до описываемых событий тукри покинули свои земли и ушли
по давно известному маршруту, обозначенному поселением Заманбаба,
другая, по-видимому, незначительная часть была вовлечена в завоева-
тельные походы гутиев. Возможно, кто-то из них вернулся сразу после за-
воевания Месопотамии, кто-то позже, но, вероятно, именно с этими людь-
ми надо связывать происхождение комплекса Намазга V–VI в прикопет-
дагском районе. Этим объясняется появление на Алтындепе монумен-
тального здания, причем построенного по образу месопотамских зикку-
ратов. Понятны становятся истоки появления «святилища» и «гробницы
жрецов» (ранний Намазга V, период Алтын 3) и первые в истории памят-
ников Копетдага находки золотых вещей (Кирчо, 2005, с. 513–514). В шу-
мерском происхождении головок «волка» и быка, костяных предметов
для игры и наборной плакетки с изображением полумесяца и крестоо-
бразной фигуры трудно сомневаться. Но, несмотря на то, что присущий
им прежде облик материальной культуры с замечательной расписной ке-
рамикой был утрачен, все же свой погребальный обряд в толосах тукри
сумели сохранить.
С окончанием господства гутиев в Месопотамии около 2100 г. до н. э. ухо-
дить оттуда, должно быть, пришлось многим, и оставить пришлось не толь-
ко завоеванные, но и свои собственные территории. В конце III тыс. до н. э.
прекращение жизни в долине Горгана произошло столь стремительно,
что их жители даже не успели забрать выдающийся астрабадский и не ме-
нее ценный базгирский клад, а также два клада в Тепе Гиссар. Уважаемый
профессор М. И. Ростовцев (1870–1952) давно установил преимуществен-
но шумерское происхождение сокровищ Тюренгтепе (Rostovtzeff, 1920), и,

114
несомненно, они являются частью награбленной гутиями добычи. К числу
военных трофеев надо также отнести шедевры ближневосточного искус-
ства, по счастливой случайности уцелевшие в могильнике Гонур. В каком-
то смысле справедливо утверждение В. И. Сарианиди, что страна Маргуш
того времени представляла собой «Маленькую Месопотамию» (Сарианиди,
2002). Следовало бы только задуматься, откуда в пустыне Мургаба, как,
впрочем, и в долине Горгана и Алтындепе, в самом конце III тыс. до н. э.
внезапно появилось такое обилие ценных вещей шумерского происхо-
ждения. Как представляется, ответ лежит на поверхности — бактрийско-
маргианская культура обязана своим созданием племенному союзу гути-
ев. Вынужденные отступить из Месопотамии, они не задержались даже
в предгорьях Копетдага и освоили необжитые прежде просторы на восто-
ке. На новых местах появляются невиданные прежде в Средней Азии боль-
шие поселения-крепости, в которых можно видеть племенные или родо-
вые центры и которые являются прообразом будущих городов Бактрии.
Наверное, именно в укрепленных поселениях такого типа, как Дашлы
и  Гирдай в Северном Афганистане, Сапалли и Джаркутан в Южном
Узбекистане, Гонур, Келлели и Тоголок на востоке Туркменистана, гутии
в период своего владычества жили в верховьях Тигра и его притоков, пред-
почитая управлять городами Месопотамии со стороны.
Границы новых владений гутиев легко устанавливается по распростра-
нению бактрийско-маргианского археологического комплекса. На севе-
ре это пустыня Каракумы и отроги Гиссарского хребта, на юге — хребты
Копетдаг и Гиндукуш. Отдельные случаи выявления признаков БМАК
имеются и вне пределов основного ареала, по большей части на севере,
но периодически появляющиеся в печати ссылки на находки керамики
Намазга VI в верховьях р. Атрек основаны на недоразумении (см., напри-
мер, Kohl, 1984, map 15; Lecomte, 2004, с. 180). В одном случае представ-
ленный фрагмент (из Тепе Ям) является типичным бактрийским сосудом
цилиндроконической формы середины I тыс. до н. э. (Venco Ricciardi, с. 57–
58, рис. C). В другой публикации показана группа керамики якобы пе-
риода Намазга V–VI из Нишапура-P (Hiebert & Dyson Jr. 2002, с. 121–122,
142, рис. 9). В действительности изображенные фрагменты характерны
для комплекса Яз II раннего этапа или, что тоже возможно, Яз I, в кото-
ром, помимо лепной посуды, имеются станковые сосуды похожих форм.
На  крайнем северо-востоке носители БМАК достигли верховьев
рек  Кызылсу, Вахш и  освоили земли вдоль истоков р.  Сурхандарья
(Vinogradova, 2001; Виноградова, 2004; Страйд, Сверчков, 2004). Может
быть, не случайно поэтому область верхней Сурхандарьи в классических
античных источниках именуется Паретакена, точно так же, как страна па-
ретакенов в Северо-Восточном Иране, о которой говорилось выше. Другое
интересной совпадение усматривается в названиях двух рек, по странно-
му стечению обстоятельств обозначающих восточные и западные грани-
цы ареала БМАК. Западный Ох протекал через Несайю и Гирканию и впа-
дал в Каспий; восточный Ох был притоком Окса и находился в Бактрии.
Гирканский Ох — это, наиболее вероятно, современная река Атрек, про-
текающая по территории Северо-Восточного Ирана и Юго-Западного

 115
Туркменистана (см. Балахванцев, 2005, с. 184). Ох восточный — это назва-
ние Пянджа, которое в древности звучало как Вах и сохранилось в имени
левой, основной составляющей — Вахандарьи. Когда-то вся река Пяндж,
вплоть до слияния с Вахшем, называлась Вахан (см. Grenet, Rapin, 2001,
с. 80–81). Возможно, эти названия автоматически были перенесены с ис-
ходной территории, как и, к слову сказать, этноним аратты в отношении
жителей Балха.
Никто из археологов не сомневается, что материальная культура древ-
ней Бактрии восходит к БМАК, но, как всегда бывает в подобных случа-
ях, проследить всю последовательность развития от эпохи бронзы до се-
редины I тыс. до н. э. оказалось не так просто. Еще большие трудности
возникли в части такого нематериального явления, как язык носителей
БМАК. В. М. Массон в очень осторожной форме предполагал этническое
родство андроновских племен и оседлых земледельцев поры Намазга VI,
намекая на возможность индоиранской атрибуции БМАК (Массон, 1959,
с. 121). В своей небольшой, но ёмкой рецензии И. М. Дьяконов развивает
эту мысль и приходит к заключению, что, в таком случае, и население пе-
риодов Намазга IV и V должно быть индоиранским по языку (Дьяконов,
1960, с. 199–200). По сути, большинство специалистов склоняется к тому
же мнению, иногда внося некоторые уточнения, например, о прединдоа-
рийской природе БМАК (Parpola, 1993, с. 49–52).
Неизвестно почему, но в дальнейшем В. М. Массон стал доказывать при-
надлежность населения юга Средней Азии эпохи поздней бронзы прото-
дравидской группе, в обоснование чего приводились выхваченные из кон-
текста находки каменных печатей хараппского типа (Массон, 1977) 62 .
Обнаружены они были в упомянутой выше «гробнице жрецов» Алтындепе,
где по более весомым аналогиям с Месопотамией с не меньшим успехом
можно обосновывать шумерское или аккадское происхождение населе-
ния прикопетдагской полосы. Строительные приемы БМАК и появление
на юге Средней Азии квадратных в плане крепостей-цитаделей тоже объ-
ясняются воздействием хараппской цивилизации (Массон, 1979, с. 32–33).
Торговые и иные связи создателей БМАК (как и задолго до его возникно-
вения) и жителей долины Инда никто не оспаривает. Как показали иссле-
дования А. Я. Щетенко, уровень отношений Хараппы и БМАК был высок
(Щетенко, 1970), но это не является поводом для провозглашения их язы-
ковой идентичности. В основе основ этой концепции лежит давно сложив-
шаяся и сумевшая дожить до наших дней теория С. П. Толстова, талантли-
во применившего вульгарно-материалистическую концепцию Н. Я. Марра
в отношении археологических культур Среднего Востока.
В. И. Сарианиди изначально придерживался, на первый взгляд, более
обоснованного с точки зрения археологии мнения И. М. Дьяконова о том,
что БМАК относится к племенам индоиранского происхождения, пред-
кам современных народов, говорящих на иранских и индийских языках
(Дьяконов, 1960, с. 199; Сарианиди, 1977; 1981; Sarianidi, 1979). Эту позицию

62 По поводу хараппского письма в Бактрийско-Маргианском археологическом комплексе см.: Дюринг-

Касперс, 1997.

116
автор последовательно отстаивал на протяжении многих лет (Сарианиди,
1990; 2001; 2002), и в чем-то она перекликается с мнением И. Н. Хлопина
(Хлопин, 1989, с. 128–129), показавшего происхождение и эволюцию БМАК
из катакомбно-подбойной культуры Юго-Западного Туркменистана и, со-
ответственно, культуры серой керамики Северо-Восточного Ирана. В даль-
нейшем дискуссия начала увязать в деталях, посредством которых любой
желающий мог подтвердить или опровергнуть индоиранскую или индо-
арийскую природу БМАК, заостряя внимание на каком-либо одном, от-
дельно взятом моменте, или, в лучшем случае, на группе таковых и таким
образом добиваясь искомого результата.
Хорошим примером остроты проблемы является публичный спор о сущ-
ности открытого В. И. Сарианиди «протозороастийского храма» Тоголок-21
(см. ВДИ, 1989, № 1, с. 170–181; ВДИ, 1989, № 2, с. 170–176). Находка в рас-
копках памятника веточек эфедры породила среди ученых надежду на вы-
явление природы верований древнеиранских племен либо, наоборот, вы-
звала откровенный скепсис в отношении всех вообще результатов иссле-
дований в этом направлении. Замечательно, однако, уже то, что ни о ка-
ких протодравидах в связи с БМАК речь уже не шла, но дискуссия велась
по-прежнему в рамках индоиранской концепции, как будто из всех индо-
европейцев только предки индийцев и иранцев могли использовать эфедру
для приготовления опьяняющего напитка. Тоголок-21 — сооружение кре-
постного типа с тремя обводами оборонительных стен, несомненно, при-
надлежал носителям одного из языков индоевропейской семьи. В плани-
ровке здания есть один показательный момент — 30 стандартных узких
помещений вдоль западной стены второго периметра. Они открытые, толь-
ко одно помещение в центре (31-ое) имеет обустроенный входной проем.
Это, конечно, не «кельи аскетов», а типовые стойла, без чего, как извест-
но, невозможно никакое племенное животноводство.
В дальнейшем вязкий и невероятно трудный характер обсуждаемой
проблемы наглядно проявился в цикле статей и рецензий на них (Hiebert
& Lamberg-Karlovsky, 1992; Lamberg-Karlovsky, 2002; 2003; Alinei, 2003;
Frye, 2003) и, пожалуй, наиболее полно суммирован в одной из недавних
работ французских исследователей (Fussman, Kellens, Francfort, Tremblay,
2005). Отдавая должное заслугам выдающегося ученого, надо сказать,
что В. М. Массон в последние годы полностью согласился с мнением
И. М. Дьяконова и В. И. Сарианиди и признал индоиранскую (или уже
арийскую) природу Намазга V–VI, вернувшись, таким образом, к соб-
ственному же, более раннему предположению (Masson, 2002, с. 555;
Массон, 2006, с. 32).
А. Лубоцкий идентифицирует индоиранцев с андроновцами и в ре-
зультате анализа словарного фонда индоиранских языков выделяет сло-
ва, которые могли быть заимствованы от носителей БМАК. В результа-
те автор приходит к выводу о родстве этой группы заимствований с ин-
доарийскими словами (после отделения от иранских), вошедшими в со-
став санскрита уже на территории современного Пакистана. Отсюда сле-
дует несколько странное предположение, что основатели Гонура были ро-
дом из Пакистана (Лубоцкий, 2010, с. 22). Вообще-то, следуя хронологии

 117
событий и в соответствии с археологическими данными, все было ровно на-
оборот: выходцы из Туркменистана (и не только они) пришли в Пакистан.
В целом, главным итогом дискуссии стало то, что из всех археологиче-
ских культур, претендующих на идентификацию с ариями, остались толь-
ко БМАК и Андроново, хотя еще больше укрепилось стереотипное мне-
ние, что нет в Средней Азии места иным индоевропейским языкам, кро-
ме иранских или индийских.
Андроновская культура или, вернее, культурно-историческая общ-
ность, куда входят петровская, алакульская и федоровская культуры (око-
ло 2000–1400 гг. до н. э.) сформировалась на территории Южного Урала,
Западной Сибири и Северного Казахстана, последовательно распростра-
няясь в южном и восточном направлении, вплоть до бассейна р. Иртыш
(см. Зданович, 1988; Генинг, Зданович, Генинг, 1992). Проникновение ан-
дроновских племен в Среднюю Азию началось уже в алакульское время
и особенно усиливается на федоровском этапе.
На территории Приаралья, занятой прежде кельтеминарским населе-
нием, возникает смешанная тазабагъябская культура, в сложении кото-
рой, помимо андроновцев, приняли участие носители срубной культуры
(Итина, 1977, с. 140; Кутимов, 2002). В Правобережном Хорезме (Южная
Акчадарьинская дельта) пришлый народ застал оставшуюся на месте, ма-
лую часть обширной некогда кельтеминарской общности, выделенную
в самостоятельную так называемую «суярганскую культуру» (Толстов,
Итина, 1960). В действительности «суярганская культура» принадлежит
позднекельтеминарскому или, правильнее сказать, посткельтеминарскому
населению, сохранившемуся в дельте Амударьи после окончательного опу-
стынивания Кызылкумов и, возможно, испытавшего воздействие со сто-
роны пришлых срубно-андроновских племен (Массон, 1964, с. 23, сноска
44; Массон, 1966, с. 214–215; Parzinger, 1997). От кельтеминарцев пришель-
цы переняли преимущественно земледельческий тип хозяйства, что яв-
ляется главным отличием тазабагъябской культуры среди культур степ-
ной бронзы Евразии (Итина, 1970, с. 50–51).
Носители срубной культуры из Поволжья продвинулись на юг до Таш­
кента и вдоль Каспия до подгорной полосы Копетдага. Андроновцы про-
никли, пожалуй, во все без исключения районы Средней Азии, следы
их присутствия фиксируются повсеместно и с каждым годом обнаружи-
ваются новые памятники их культуры или отдельные находки присущего
им археологического комплекса. Уже в самом начале II тыс. до н. э. носите-
ли андроновской культуры активно осваивают практически все известные
среднеазиатские месторождения меди и, особенно, уникальные медно-
оловянные залежи Заравшанского хребта, от Мушистона в Таджикистане
до Карнаба и далее на запад в Узбекистане (Boroffka, Cierny, Lutz, Parzinger,
Pernicka. & Weisgerber, 2002; Parzinger, 2002; Парцингер, Бороффка, 2002;
Parzinger, Boroffka, 2003).
На юге Средней Азии андроновские племена активно взаимодейство-
вали с носителями БМАК, что нашло отражение в наборе металлических
изделий и составе бронз, в частичном изменении погребального обря-
да, антропологического типа и многом другом, т. е. практически во всех

118
ком­понентах бактрийско-маргианского археологического комплекса (Кузь­
ми­на, 1972; 1981; 1997; 2000; 2004; 2005; 2008; Kuz'mina, 1994; 1995; 2003;
Сариа­ниди, 1975; Аванесова, 1991; 2004; 2006; Виноградова, Кузьмина, 1986;
Teufer, 2003). На территории Юго-Западного Таджикистана, традиционно
благоприятной для скотоводства и во все времена привлекавшей кочевые
народы, это привело к сложению гибридных культур, таких как вахшская
и бишкентская (Мандельштам, 1968; Виноградова, 2000; 2004; Vinogradova,
2001; Kaniuth, Teufer, 2001; Kaniuth, Teufer, Vinogradova, 2006).
Прямое или опосредствованное влияние северных степных культур
дальше на юг можно проследить на примере материалов поздней брон-
зы Северного Афганистана, Северо-Западной Индии и долины Свата
в Северном Пакистане, обнаруживающих несомненное сходство с памятни-
ками Южного Таджикистана (Литвинский, 1967, с. 123–124; 1981, с. 161–162;
ИТН, 1998, с. 189–190; Виноградова, Кузьмина, 1986, с. 146–148). А. Х. Дани
также обращает внимание на связи комплексов Северного Пакистана с па-
мятниками транспамирского региона и уверенно соотносит их распростра-
нение с приходом предков современного дардского населения (Дани, 1999,
с. 366–367). В чем-то близка этой позиции точка зрения Е. Е. Кузьминой,
считающей культуру севера Индостана производной от тулхарской и вахш-
ской, предполагающей индоарийскую или еще индоиранскую, кафир-
скую их природу, что, вероятно, ближе к истине (Кузьмина, 1981, с. 120).
В то же время, для археологического комплекса могильников и поселе-
ний Северо-Западного Пакистана можно легко обнаружить аналогии (на-
пример, по топорам с цапфами) и с западными культурами, усиливающи-
еся со второй половины II тыс. до н. э., в частности, с марликской культу-
рой Северо-Восточного Ирана (Литвинский, 1967, с. 127; Thapar, 1981; Дани,
1999, с. 365–366; см. Виноградова, 1991).
Б. А. Литвинский, блестяще ориентируясь в среднеазиатских археологи-
ческих материалах и принимая во внимание лингвистические данные о не-
однократном притоке нового населения, учитывает оба фактора влияния —
и северный, и западный. По мнению автора, самая ранняя, первая вол-
на связана с перемещением близкородственных срубных и андроновских
племен, наиболее вероятных носителей арийских языков, и последующей
языковой ассимиляцией, т. е. арианизацией земледельческого населения
юга Средней Азии (Литвинский, 1967, с. 126–127). Действительно, в ином
случае происхождение позднейшей, иранской культуры Бактрии типа Яз II
и III, генетически восходящей к БМАК, с точки зрения археологии про-
сто не находит никакого объяснения. В отличие от Индии и Пакистана,
где явно видно присутствие марликской культуры Ирана, в Средней Азии
второй волны с запада не было.
Когда-то Б. А. Литвинский (задолго до В. М. Массона) первым выска-
зал предположение о дравидоязычности населения юга Средней Азии
в IV–II тыс. до н. э. и, соответственно, создателей БМАК (ИТН, 1963. с. 503;
Литвинский, 1981, с. 162, сноска 9). Не вполне понятно, что общего между ар-
хеологическими комплексами Хараппы и юга Средней Азии, но даже если
принимать такую возможность, непонятным остается мирный характер вза-
имоотношений пришлого срубно-андроновского и местного «дравидского»

 119
населения, а также легкость и быстрота их слияния. Если продолжить пред-
ложенное Б. А. Литвинским сравнение с процессом тюркизации ираноязыч-
ного населения Средней Азии, то он растянулся более чем на тысячелетие
и не закончился до сих пор. Когда, как в нашем случае, скорость языковой
ассимиляции изумляет, то, вероятно, она не находит иного объяснения, кро-
ме как признать степняков севера и население юга Средней Азии носителя-
ми близких, в каком-то смысле, родственных языков.
Сходным, мирным образом осуществлялось взаимодействие андронов-
ских племен и с представителями культуры расписной керамики, живши-
ми на территории Ферганской долине, хотя, к сожалению, археологических
свидетельств подобных контактов пока не так много. Памятники чустской
культуры располагаются на востоке долины, и концентрация их увели-
чивается по мере удаления на восток. Западная часть была занята кай-
раккумской культурой, обязанной своим происхождением синтезу при-
шлой андроновской (федоровской) и местной культур, результатом чего
стали существенные отличия кайраккумских от ближайших казахстан-
ских и семиреченских памятников (см. Литвинский, Окладников, Ранов,
1962) На юго-востоке кайраккумского ареала прослеживаются признаки
субстратной культуры, о которой можно судить по наличию на раннем
этапе кайраккумской культуры катакомбных захоронений, сосуществую-
щих с ямными могилами, обложенными камнями. Позже они трансфор-
мируются, сменяясь наземными каменными склепами, т. е., по сути, теми
же катакомбами, только наружными. В керамике прослеживается сходство
с металлическим сосудом из упомянутого выше хакского клада и могиль-
ника Заманбаба (Иванов, 1999, с. 6–7).
Чустская культура объединяет около 60 памятников Ферганской до-
лины, в основном, это небольшие поселения площадью до 1 га, крайне ред-
ко — 4–5 га, известны только два крупных городища — Дальверзин (25 га)
и Ашкалтепе (13 га). Как правило, поселения не имеют оборонительных
стен и состоят из цитадели и примыкающими к ней слегка углубленными
наземными жилищами каркасно-столбовой конструкции с обмазкой стен
глиной, обкладкой сырцовыми кирпичами или комбинацией того и дру-
гого. Для поселений чустской культуры характерно обилие хозяйствен-
ных и мусорных ям (Заднепровский, 1962; 1966, с. 193–198; 1997, с. 34–46;
ИТН, 1998, с. 207–208).
В чустской культуре не известны какие-либо обособленные могильники,
захоронения производились непосредственно на поселениях, в скорченном
положении на боку, по линии юго-запад – северо-восток. Погребения оди-
ночные или коллективные, без сопроводительного инвентаря, встречаются
также отдельные захоронения черепов или их скопления, на поселении Чуст
выявлены случаи захоронения в сосудах. Кости людей, в том числе со сле-
дами воздействия огня, часто находили в хозяйственных ямах вместе с ко-
стями животных и обычным мусором (Заднепровский, 1962, с. 20–24; 1966,
с. 198; ИТН, 1998, с. 214). В целом, создается впечатление, что смерть вос-
принималась как совершенно будничное явление, не требовавшее каких-
то особых похоронных церемоний, за исключением, может быть, особого
отношения к голове усопшего. Антропологический тип носителей чустской

120
культуры (европеоидный долихокранный) идентичен облику населения
эпохи энеолита – ранней бронзы Намазгадепе и Алтындепе, Заманбаба,
Сапаллитепа, Джаркутана и Молали. Он выделяется Т. К. Ходжайовым в от-
дельный восточносредиземноморский вариант II (Ходжайов, 1983, с. 100;
Алексеев, Аскаров, Ходжайов, 1990, с. 141–142).
Металлические изделия чустской культуры изготовлены из медных
сплавов с примесью олова (3–7%) или мышьяка (более 5%) и олова. Метал­
ло­обработка осуществлялась на поселениях, где найдены тигли и литей-
ные формы из песчаника для зеркал, серпов, украшений. Кроме них, на по-
селениях находили наконечники копий и стрел, ножи, долота, проколки
и шилья (Заднепровский, 1962, с. 30–31; 1966, с. 199–200). Однолезвийные
ножи с тонкой рукоятью и монетовидным навершием являются специфиче-
ской особенностью чустской культуры. По мнению Г. П. Иванова, подобная
форма обусловлена стремлением воспроизвести в металле вкладышевые
ножи древнейших эпох. При этом автор обращает внимание на одну важ-
ную деталь: «типичные ножи, характерные только для чустской культуры,
первых двух типов, преобладают на Дальверзинском поселении (возмож-
но, в нижних слоях), а в Чусте найдены ножи, имеющие аналогии за пре-
делами Ферганской долины» (Иванов, 1999, с. 9).
Еще одной особенностью чустской культуры являются каменные сер-
повидные изделия непонятного назначения, найденные на поселени-
ях в огромном количестве и обычно называемые ножами или серпами.
Изготовлены они из мягких пород — метаморфизованного песчаника, ту-
фопесчаника, алевропесчаника и алевролита, т. е. тех пород, которые ме-
нее всего способны образовывать режущую кромку (Заднепровский, 1962,
с. 33; 1966, с. 201, рис. 45, 8–9).
Керамика чустской культуры изготовлена ручным способом, часто с ис-
пользованием матерчатого шаблона, фрагменты станковой посуды встре-
чаются крайне редко. Подавляющее большинство сосудов (73%) — красно-
го цвета (по терминологии Ю. А. Заднепровского, с красной облицовкой)
с образованными в процессе обжига пятнами светло-коричневого – чер-
ного цвета на поверхности. Вторая по численности группа (18%) представ-
лена кухонной сероглиняной посудой. Количество расписной керамики
для каждого памятника различно: в нижних слоях Дальверзина — 2,4%,
в верхнем слое — 0,4%; в Чустском поселении — 0,7%; в Ошском — 7,6%;
на Ашкалтепа — 20%; в усадьбе Чимбай керамика с росписью вовсе отсут-
ствует. Посуда украшалась геометрическим орнаментом (т. е. в обычной
среднеазиатской манере), чаще только в верхней части: это треугольни-
ки, ромбы, клинья, зигзаги, лесенки, сетки, реже т. н. «бабочки», «елочки»,
имеется также одна чаша с силуэтом человека и сосуды с изображениями
козлов (Заднепровский, 1962, с. 24–29; 1966, с. 201–202; 1997, с. 47–61, 88–
93). Как по росписи, так и по формам чустская керамика находит прямые
аналогии в ялангачском комплексе восточной группы памятников прико-
петдагской полосы Южного Туркменистана периода Намазга II, особенно
в материалах из Алтын 15 (Иванов, 1999, с. 8–9).
Имеется еще одна, малочисленная, но примечательная группа кера-
мики, представленная тонкостенной черно-серой посудой с полосчатым

 121
лощением. Ее находили в нижних и средних слоях только четырех чуст-
ских памятников, расположенных на  востоке Ферганской долины  —
Дальверзине, Чимбае, Ходжамбаге и Оше, на самом поселении Чуст та-
кой керамики нет (Заднепровский, 1962, с. 28–29, рис. 6; 1997, с. 51).
В  Дальверзине был  обнаружен фрагмент сосуда, плечики которо-
го украшены гусеничным (веревочным) орнаментом в  виде зигзага
(Заднепровский, 1962, с. 24–25, рис. 5). Этот сосуд не подпадает под ка-
тегорию андроновской керамики, как, возможно, еще пять мелких фраг-
ментов из Ошского поселения, отличающихся от типично андронов-
ских, но отнесенных, тем не менее, к находкам керамики степной бронзы
(Заднепровский, 1997, с. 51–52, рис. 15).
Во всех отношениях чустская культура относится к древнеземледель-
ческому кругу культур Средней Азии и отличается невероятным для эпо-
хи поздней бронзы и раннего железа традиционалистским укладом быта.
На протяжении всего своего долгого существования она практически
не претерпевает каких-либо заметных изменений, разве что на среднем
этапе создаются крупные общественно-территориальные образования
(Дальверзин) и появляются первые железные изделия. Попытки архео-
логов создать периодизацию памятников чустской культуры по процен-
ту расписной керамики, по цвету фона, на который наносилась роспись,
успехом не увенчались.
Если судить по самому массовому материалу — керамике, то рассредо-
точенные по Ферганской долине небольшие большесемейные или родо-
вые поселки характеризуются консервативным замкнутым типом хозяй-
ства, жители которых изготавливали типологически одинаковую, но от-
личающуюся по присущей каждому селению манере оформления посу-
ду. С позиций формальной логики следовало бы выделить в одной только
Ферганской долине, как минимум, десяток археологических культур, как,
впрочем, сделали наши китайские коллеги в Синьцзяне. Невольно доведя
ситуацию до абсурда, они на основании формально-типологических при-
знаков, главным образом орнаментальных мотивов расписной керамики,
обозначили невероятное количество культур в пределах единого, по сути,
культурного пространства.
В Ферганской долине Б. Х. Матбабаев совершенно ясно выделил два ло-
кальных варианта, отличающихся, прежде всего, фоном сосудов, на ко-
торый наносилась роспись, и некоторыми особенностями орнаменталь-
ных мотивов (Матбабаев, 1985). На поселениях чустской культуры свет-
лоангобированная керамика сосуществует с краснофонной, на разных
памятниках меняется только их соотношение, и чем дальше на запад
Ферганской долины, тем больше доминанта светлой. В Чусте «сосуды
со светлой облицовкой» составляют 40%, с красной — 30%, в Оше светло-
фонных сосудов нет вообще (Матбабаев, 1985, с. 11; Заднепровский, 1997,
с. 89). В этом отношении показателен пример энеолитических памятников
юга Туркменистана, где также сосуществуют две аналогичные традиции —
светложгущейся керамики на востоке прикопетдагской полосы и краснож-
гущейся на западе, с их периодическим взаимопроникновением. Еще бо-
лее наглядно эта тенденция проявилась на многочисленных оазисных

122
поселениях Синьцзяна, хронология которых, в отличие от Ферганы, из-
начально установлена наилучшим образом.
Среднеазиатские археологи, особенно те, кто прямо занимался исследо-
ванием чустской культуры, давно обратили внимание на многочисленные
и разнообразные аналогии с культурой расписной керамики Синьцзяна,
в частности, с памятниками Тарима (Киселев, 1960, с. 253; Заднепровский,
1962, с. 107; Masson & Sarianidi, 1972, с. 164–165; Литвинский, 1981, с. 159–
160; Антонова, 1984, с. 57–58; Kohl, 1984, с. 189–191; Заднепровский, 1997,
с. 96–98). Этот факт подтверждают также китайские исследователи, в по-
следнее десятилетие существенно активизировавшие археологические из-
ыскания в Синьцзян-Уйгурском автономном округе КНР. Предполагается
даже, что такое важное технологическое достижение как производство
черных металлов было заимствовано населением Восточного Туркестана
из Ферганы (Mei, 2000, с. 67–69; Mei & Shell, 2002, с. 229–230). Впрочем,
А.-П.  Франкфор отвергает саму мысль о  существовании каких-либо
родственных связей между культурами Ферганы и  бассейна Тарима
на том основании, что между памятниками чустской культуры и южных
предгорий Тянь-Шаня расположена культура Акэтала, которой присуща
исключительно серая, а не расписная керамика (Francfort, 2001, с. 228–229,
232). Однако надо вспомнить, что сравнению подлежит не только керами-
ка, но весь археологический комплекс в совокупности. К тому же, помимо
полной идентичности каменных изделий Ферганы и Акэтала, в четырех
поселениях чустской культуры (все на востоке Ферганской долины), кро-
ме расписной посуды, имеется и черно-серолощеная, и просто серая кера-
мика (Заднепровский, 1962, с. 28; 1997, с. 51).
Те малозначительные отличия в облике археологических комплексов
Ферганы и Тарима, которые, несомненно, имеются, легко объяснимы спец-
ифическими особенностями замкнутого домашнего хозяйства, изначально
присущего культуре расписной керамики, о чем шла речь выше. Конечно,
здесь сыграла свою роль также специфика природно-климатических усло-
вий в Синьцзяне, где археологи сосредоточились преимущественно на ис-
следованиях могильников. В Ферганской долине, с учетом крайне высо-
кой плотности населения и повсеместного освоения земель доступными
оказались только поселения, а вопрос о существовании обособленных мо-
гильников чустской культуры до сих пор остается открытым. Немаловажен
также фактор влияния со стороны китайских культур, усугубивший раз-
личия западной и восточной групп культуры расписной керамики и осо-
бенно заметный на востоке Таримского бассейна.
Хронология культур расписной керамики, как в Ферганской доли-
не, так и в бассейне Тарима, совпадает по всем показателям: появление
их в указанных регионах относится к концу III тыс. до н. э. (Chen & Hiebert,
1995, с. 251, рис. 4; Заднепровский, 1997, с. 72–76, табл. VI) 63. Даже отбра-
сывая крайние значения, несомненным остается тот факт, что внезап-
ное, не имеющее никаких местных корней возникновение культурно-
исторической общности расписной керамики совпадает с исчезновением

63 Первооткрыватель чустской культуры М. Э. Воронец датировал ее III–II тыс. до н. э.

 123
ее в предгорьях Копетдага 64. Также обращает на себя внимание постоян-
ное присутствие (от энеолита до раннего железа) в комплексах культуры
расписной керамики черно-серой посуды с полосчатым лощением. Наряду
с подбойно-катакомбным способом захоронения этот тип керамики яв-
ляется наследием культуры Северо-Восточного Ирана и Юго-Западного
Туркменистана, причем не позднего, марликского (дахистанского) ва-
рианта, а ее ранней, астрабадской стадии. С археологической точки зре-
ния, переселение народов юго-запада Средней Азии в Фергану и Тарим —
данность, которая долго игнорировалась только потому, что абсолют-
но не укладывалась в давно изжившие себя схоластические схемы о рас-
пространении иранских и тохарских языков. Возможно, теперь получат
свое объяснение все отдельные находки, клады Ферганской долины конца
III тыс. до н. э., захоронения могильника Шагым, многие «неясные» чер-
ты кайраккумской культуры, в частности, наличие в ней катакомб, и мно-
гое другое, прежде незаслуженно обойденное вниманием.
Выходцы с юго-запада Средней Азии и в Фергане, и в Таримском бассей-
не сохранили признаки тех двух основных локальных вариантов, что на-
метились еще на стадии раннего энеолита. Речь идет о прогрессирующем
делении общности на две составляющие культуры, маркированные крас-
нофонной керамикой и белофонной, в чем усматривается начало обособле-
ния двух диалектов, приведшее в последующем к сложению двух родствен-
ных языков — тохарского А и тохарского В. Будто застывший, внешне при-
митивный облик культуры лепной расписной керамики полностью соот-
ветствует такой же точно архаике тохарских языков, умудрившихся сохра-
нить до X в. н. э. черты древнейшего состояния индоевропейских языков.
Около середины II тыс. до н. э. происходит отток носителей общно-
сти лепной расписной керамики в  обратном направлении  — на  юго-
запад, и приняли в нем участие не столько племена чустской культуры,
сколько их более восточные собратья. Этот процесс привел к появлению
на юге и юго-западе Центральной Азии общности культур под названием
Яз I. Возникновение в самом конце эпохи поздней бронзы такого якобы
отсталого, «примитивного» комплекса настолько впечатлило исследова-
телей, что они ввели по отношению к нему понятие «варварская оккупа-
ция». Оккупировать, конечно, давно уже было нечего, поверх слоев пери-
ода Намазга VI лежит слой запустения (см. Щетенко, 2006, с. 329), к тому
же, создатели культуры Яз I, по существу, никуда не вторгались, они про-
сто вернулись домой.
Впервые археологический комплекс, включавший внешне грубую рас-
писную посуду, был выявлен в верхних слоях холма Анау в северных пред-
горьях Копетдага экспедицией Р. Пампелли и Х. Шмидта (Pumpelly, 1908).
После раскопок памятника Яздепе и установления его периодизации по от-
ношению к «варварской» культуре в научный оборот вошло название Яз I
или культура Окса раннего железа (см. Кузьмина, 1972; 2008, с. 281–321).
На раннем этапе исследований основное внимание уделялось южному

64 Несомненно, с общим процессом переселения дальше на северо-восток связан и уход последних оби-
тателей поселения Саразм на среднем Заравшане.

124
и юго-западному направлению связей комплекса Яздепе I, поскольку па-
мятники Северного Ирана эпохи раннего железа тогда были изучены не-
сравненно лучше (Массон, 1959, с. 44–48). Там расписная керамика исче-
зает около сер. II тыс. до н. э., но, по старой хронологии, в 1-ой половине
I тыс. до н. э. появляется вновь (Погребова, 1977, с. 160, 162), и, может быть,
отчасти поэтому период Яз I тогда датировали 900–650 гг. до н. э., а более
архаичное Чустское поселение — 2-й половиной II тыс. до н. э. (Массон,
1959, с. 48, 115).
Аналогии между материалами Яздепе и Чуста несомненны, и по мере
обнаружения новых памятников типа Яз I сложилась концепция о поэ-
тапном расселении ее носителей из Ферганы в оазисы района Амударьи,
Мургаба и еще южнее (Casal, 1961; Заднепровский, 1962; Аскаров, 1979; 1981).
Другая концепция предполагала обратное направление — из Иранского
Хорасана на восток и север: в Мундигак и Тиллятепе в Афганистане, отту-
да в Кучуктепа и Бандыхан в Южном Узбекистане (Сарианиди, 1977, 1981).
Когда стали известны новые, калиброванные даты периода Яз I – около
1500–1000 гг. до н. э., дискуссия, похоже, утратила смысл, поскольку в це-
лом подтвердилась синхронность памятников Яз I и чустской культуры
Ферганской долины. Казалось бы, верх одержали приверженцы нейтраль-
ной позиции, которые отвергали наличие общих истоков чустской куль-
туры и культуры Яз I, объясняя их сходство конвергентными процессами,
происходившими преимущественно на базе развития предшествующих ав-
тохтонных культур (Массон, 1959, с. 116; 1984, с. 9; 1989; Хлопина, Хлопин,
1976; Khlopina, 1981; Сагдуллаев, 1985; 1989; Francfort, 2001) 65. В последу-
ющие годы география памятников круга Яз I постоянно расширялась, но,
как точно подметил 20 лет назад А. С. Сагдуллаев, проблема происхождения
археологических (а не просто «керамических») комплексов типа Яз I тогда
была еще очень далека от однозначного решения (Сагдуллаев, 1989, с. 63).
Однако вскоре в научный оборот поступили новые данные по архео-
логии Восточного Туркестана, их хронологии и хронологии памятников
соседней Ферганской долины. Когда был установлен непреложный факт,
что памятники культур расписной керамики Ферганы и Синьцзяна син-
хронны, а их ранние этапы намного старше общности Яз I, спорить, соб-
ственно, стало уже не о чем. Теперь речь может идти только о появлении
комплекса Яз I вследствие переселения какой-то части населения общно-
сти расписной керамики Ферганы–Синьцзяна эпохи раннего железа на юг,
запад и юго-запад.
В соседнем Ташкентском оазисе памятники чустской культуры извест-
ны под названием бургулюкской культуры, археологический комплекс ко-
торой ближе всего западной группе памятников Ферганы, особенно, конеч-
но, поселению Чуст. Как долго существовала эта культура в Ташкентском
оазисе и когда она здесь появилась, мы можем говорить, как и почти
30 лет назад, пока только приблизительно. Радиоуглеродный анализ
образцов из раскопок до сих пор не проводился, но Бургулюк не имеет
на территории Ташкентского оазиса предшественников, как нет у него

65 В полном соответствии с пресловутой «теорией скрещения» академика Н. Я. Марра.

 125
и производных. Может быть, долина Чирчика изначально являлась ча-
стью ареала чустской культуры, но, вероятнее всего, появление здесь пер-
вых памятников культуры расписной керамики относится к ее среднему
этапу, т. е. периоду Яз I (около середины II тыс. до н. э.). Главный исследо-
ватель бургулюкской культуры, Х. Дуке датировал время ее существова-
ния IX–VII вв. до н. э.: «...что не снимает оговорок относительно условно-
сти и предварительности подобной даты, ибо археологические исследо-
вания на поселениях бургулюкской культуры еще не завершены» (Дуке,
1982, с. 71–72). Также в Ташкентском оазисе могут быть бургулюкские по-
селения, датирующиеся гораздо более ранним временем, чем конец II –
начало I тыс. до н. э.
В наибольшем количестве памятники круга Яз I представлены в Южном
Туркменистане — в предгорьях Копетдага, Мургабском оазисе и даже
на среднем течении Амударьи в 30 км к северо-западу от Чарджоу (Массон,
1984, с. 6–7; Заднепровская, Заднепровский, 1984, с. 98–99; Заднепровский,
1997, с. 95–96). Известны находки керамики Яз I из района верхнего Атрека
в Иранском Хорасане (Venco Ricciardi, 1980, с. 59, рис. D; Hiebert & Dyson,
с. 122, 143, рис. 10). Тогда же, по новой хронологии, во второй половине
II тыс. до н. э. (см. Parzinger, 2006, с. 528–529) на памятниках Северного
Ирана периода ЖВ II (например, Сиалк VI, некрополь В и цитадель на юж-
ном холме) появляется расписная посуда, где сосуществует с черно-серой
марликского типа (Гиршман, 1981, с. 142; Cuyler Young, Jr., 1967, с. 25–26;
Медведская, 1977, с. 93–94).
На  юге  памятники круга Яз  I выявлены в  Афганистане, вплоть
до Белуджистана (Casal, 1961; Сарианиди, 1977, 1981; Заднепровский, 1997,
с. 95–96). На территории Узбекистана число памятников и отдельных на-
ходок типа Яз I непрестанно увеличивается и, по мере возможности, пери-
одически проводятся раскопки поселений эпохи поздней бронзы и ранне-
го железа в долинах Заравшана, Кашкадарьи и Сурхандарьи.
Как правило, подавляющее большинство поселений периода Яз I пе-
рекрыто поздними архитектурными сооружениями, что наглядно про-
явилось при раскопках таких известных памятников как Тиллятепе
в Северном Афганистане, Кучуктепе в Южном Узбекистане и Яздепе
в Туркменистане. Очень часто происхождение материалов культуры рас-
писной керамики просто не поддается определению, а соотнесение архи-
тектурных остатков со временем Яз I позже не подтверждается. В каче-
стве примера можно назвать крупнейшее в верховьях Кашкадарьи поселе-
ние Узункыр, на поверхности которого найдена расписная керамика типа
Яз I, но обводная стена, как выяснилось, была построена позже, ближе
к середине I тыс. до н. э., а к периоду Яз I относятся только нижние слои
предполагаемой цитадели поселения — Сангиртепа (Лушпенко, 1990, с. 27;
Лушпенко, 2000).
В этом отношении исключением является крупнейшее на юге Узбе­
ки­с тана поселение Майдатепа (Бандыхан I), расположенное в центре
Сур­х андарьинской области. Первые исследования памятника в нача-
ле 70-х гг. проводили Э. В. Ртвеладзе и А. С. Сагдуллаев (Ртвеладзе, 1976;
2007; Сагдуллаев, 1989а). В 2005 г. совместно с Германским Институтом

126
археологии (DAI) работы возобновились на  единственно доступном
для раскопок месте — приземистом холме, полукольцом охватывающем
«цитадель» с запада (см. Сверчков, Бороффка, 2007). На одном из участ-
ков открыты остатки многокомнатного дома, возведенного из сырцовых
кирпичей. Некоторые стены имели каркасную основу из вертикально по-
ставленных деревянных устоев, проемы между которыми закладывались
«булкообразными» сырцовыми гуваля. В завале найдены куски штука-
турки, окрашенной в красный цвет. Дом неоднократно перестраивали,
по стратиграфии выделено 5 этапов, датируемых по 14C 1400–1000 гг. до н. э.
(Görsdorf, 2007, с. 132). Спустя какое-то время после того, как поселение
было оставлено, на его поверхности появляются мусорные ямы с типич-
ной для ранней стадии периода Яз II керамикой.
Для каждого из пяти исследуемых этапов удалось получить полноцен-
ный археологический комплекс, который, надо сказать, остался практиче-
ски неизменным на всем протяжении существования поселения. Для каж-
дого из этапов отмечается тот же стандартный бытовой инвентарь, со-
храняются те же строительные приемы, что свидетельствует о безогово-
рочной преемственности традиций носителей культурной общности Яз I.
В то же время, планировка раскопанного на Майдатепа многокомнатного
дома, лепная расписная посуда, в тесто которой при формовке добавляли
мелкорубленую солому, возвращают нас к материалам предгорной поло-
сы Копетдага эпохи энеолита (период Намазга II).
Количество фрагментов сосудов с  росписью красной, коричневой,
красно-коричневой, реже черной красками по светлому фону составляет
около 9%. Характерной особенностью, присущей исключительно расписной
керамике Майдатепа, является орнамент в виде череды наклонных пятен-
мазков. Пожалуй, только на посуде из Кучуктепа и ям Джаркутана, распо-
ложенного в 50 км юго-западнее, встречается отчасти похожий тип роспи-
си, где он назван «каплевидными насечками» (Аскаров, 1976, с. 18; Аскаров,
Альбаум, 1979, с. 33) 66. В керамическом комплексе Майдатепа имеются так-
же фрагменты посуды, изготовленной на гончарном круге в манере БМАК
(около 10% от общего количества), которые обнаружены в слоях, относя-
щихся ко всем пяти этапам существования поселения. Однако в наруше-
ние керамической традиции, восходящей к бактрийско-маргианскому ар-
хеологическому комплексу, унаследованной и продолжающейся в период
Яз II, станковые сосуды Майдатепа являются точными копиями лепных.
Аналогичный бандыханскому археологический комплекс происходит
из раскопок поселения и могильника Синтала (Xintala), а также могильни-
ка Куху (Quhui), расположенных на северо-восточной окраине Таримской
впадины близ города Янки (Карашар). Синтала занимает площадь разме-
ром около 4 га (высота 5 м), размер могильника не установлен и раскопки
его не проводились. В Куху было найдено несколько разрушенных погре-
бений, но конструкция их не поддается определению.

66 В этих же ямах найдены человеческие кости и множество черепов, что так типично для чустский

культуры Ферганы. На раскопках Майдатепа разрозненные кости людей находили непосредствен-
но в слоях поселения, что тоже характерно для Чуста.

 127
 В результате археологических исследований на поселении Синтала
стало известно об использовании в строительстве сырцового кирпи-
ча размером 42×21×11 см, что является одним из самых ранних свиде-
тельств его применения в Синьцзяне. В гончарной продукции из по-
селения наблюдается сочетание двух традиций. Первая представлена
керамикой с росписью красно-коричневой краской по светлому фону 67,
орнамент геометрический — треугольники, сетки, зигзаги и волнистые
линии. Имеются также сосуды совсем другого типа, черно-коричневого
цвета с примесью дресвы в тесте. Они украшались штампом и насечка-
ми: орнамент в виде треугольников, елочек и линий оформлял венчик
и горловину сосуда, что является характерным признаком керамики
андроновской культуры. При раскопках поселения найдены зерна про-
са (Setaria italica), радиоуглеродный анализ которых показал возраст
1680–1490 гг. до н. э., анализ угля позволил установить вторую дату —
1700–1470 гг. до н. э. В целом, время обживания поселения Синтала от-
носится к периоду около 1690–1425±150 гг. до н. э. (Debaine-Francfort,
1988, с. 16–18; Chen & Hiebert, 1995, с. 265, 267; Заднепровский, 1997,
с. 96–98; Mei, 2000, с. 10).
Археологические комплексы поселений Синта ла и  Майдатепа
(Бандыхан) идентичны, совпадает даже размер сырцовых кирпичей.
Подобное совпадение трудно признать случайным, а, учитывая синхрон-
ность запустения поселения Синтала и появления Майдатепа около 1400 г.
до н. э., трудно избавиться от мысли о взаимосвязи этих двух событий.
Как представляется, на примере этих двух поселений отчетливо просле-
живается не просто какой-то случайный, пусть даже очень высокий уро-
вень контактов между культурами Синьцзяна и юга Средней Азии, а пря-
мое переселение древних обитателей Синтала в Бандыхан. Говоря о при-
чинах столь дальнего переселения, в первую очередь, конечно, мы долж-
ны назвать тот глобальный экологический кризис, который разразился
в степной зоне Евразии в последней трети II и продолжался до начала
I тыс. до н. э. (Яблонский, 2005, с. 778). Как установлено палеоклиматиче-
скими исследованиями в Северо-Восточном Китае, один из пиков клима-
тических колебаний приходился приблизительно на 1400 г. до н. э. (Tarasov,
Jin, Wagner, 2006, с. 298). Но если климат северо-востока КНР в этот пе-
риод был степным, то Тарим около 1400 г. до н. э., вероятно, как и сегодня,
представлял собой пустыню и полупустыню. В качестве нового пристани-
ща переселенцы из Синталы облюбовали верхнюю дельту Бандыхансая
(Байсунсая) как знакомую и привычную для них до наступления засухи
экосистему. Но около 1000 г. до н. э. поселение Майдатепа (Бандыхан I)
без всяких видимых причин было оставлено, нет никаких признаков по-
жара, каких-то следов разрушений природного или военного характера.
Возможно, жители ушли обратно на север в широком значении этого сло-
ва — от долины Заравшана до Синьцзяна. К тому же, после периода значи-
тельного ухудшения экологической ситуации, начавшегося в 1500–1400 гг.

67 Во избежание недоразумений приходится повторяться: роспись наносилась по светлому фону,

а не по красному (Заднепровский, 1997, с. 97).

128
до н. э., около 1000 г. до г. э. климат в Центральной Азии становится более
благоприятным (см. Boroffka, 2010).
Археологов вряд ли смутит единственное отличие в керамическом
комплексе двух памятников — тот процент керамических изделий, кото-
рые в Синтале представлены фрагментами посуды андроновского типа,
а в Майдатепа — бактрийско-маргианского. Напротив, этот факт прекрас-
но демонстрирует влияние соседних культур: в Синьцзяне таковыми яв-
лялись андроновцы, в Сурхандарье — носители традиций БМАК. Можно
с большой долей уверенности утверждать, что контакты с теми и други-
ми носили совершенно мирный характер.
Вероятным центром производства станковой посуды, поступавшей
в Бандыхан, мог быть Миршадинский оазис в 40 км к северо-востоку.
Здесь известны поселения позднего этапа БМАК Молали и Буйрачи, рас-
положенные в дельте р. Халкаджар (Сагдуллаев, 1989б). Иногда пред-
полагается синхронность этапов Молали и Бустан, иногда утверждает-
ся, что Молали старше, но, скорее всего, наоборот. Полная ясность будет
внесена только тогда, когда появятся радиоуглеродные даты из Молали
и, особенно, Буйрачи, пока же есть единственный анализ пробы из мо-
гильника Бустан VI, показавший 1670–1530 гг. до н. э. (Görsdorf, Huff, 2001,
с. 86). В том же Миршадинском оазисе когда-то существовало аналогич-
ное Майдатепа поселение круга Яз I, разрушенное еще в начале 70-х гг.
Оно известно благодаря находке миниатюрных ступок-подставок и ка-
менного изображения головы человека, имеющего несомненное сходство
со скульптурой из Лагаша (Пугаченкова, 1973, с. 78–80).
При детальном изучении лепной керамики Яз I больше всего поража-
ет ее разнообразие и высокое, отработанное многими поколениями каче-
ство выделки. Те темные (в Майдатепа чаще светлые), пятна на поверх-
ности красной посуды, которые Ю. А. Заднепровский объяснял несовер-
шенством «кострового» обжига, на целом сосуде складываются в ориги-
нальный абстрактный узор. Некоторые сосуды в процессе обжига приоб-
ретали своеобразное высветление поверхности, которое внешне выгля-
дит как сложная орнаментальная композиция. Другая, немногочислен-
ная группа сосудов за счет «цветовой побежалости» напоминает изделия
из дерева, которые, вполне возможно, они имитировали. Есть горшки, из-
готовленные из плотной глиняной массы и обожженные таким образом,
что по твердости, хрупкости и звонкости уподобились фарфору. Формовка
и лощение посуды выполнены безупречно, роспись разнообразна и, похо-
же, содержит некий магический смысл, а мотив ее, вероятно, соответство-
вал целевому назначению того сосуда, который она украшала. Станковая
посуда, в отличие от штучной «варварской» керамики, бедна, безыскусна
и однообразна, и главное ее достоинство заключается в массовости и, сле-
довательно, дешевизне. Отрицание гончарного круга вряд ли следует столь
уверенно относить к разряду регрессивных явлений, а по знанию пиро-
технических приемов гончары культуры Яз I – Чуст демонстрирует про-
сто выдающееся мастерство. Долгое время считалось, что в культуре леп-
ной расписной керамики даже не было специальных горнов для обжига,
хотя о находках шлаков и кусков футеровки достаточно хорошо известно.

 129
Наверное, это можно объяснить только невысоким уровнем изученности
поселений Яз I и их округи, ведь не так давно всего в 30 км севернее Яздепе
в Мургабской дельте был обнаружен один горн, причем довольно необыч-
ной конструкции (Vidale, 2006).
По материалам памятников Яз I обращает на себя внимание увеличе-
ние процента станковой керамики по мере удаления в западном направ-
лении: в Бандыхане 10%, в Кучуктепа 20% (Аскаров, Альбаум, 1979, с. 31),
в Мургабской дельте 27,5% (Масимов, Удеумурадов, 1984, с. 19). Та же тен-
денция замечается и для черно-серой лощеной керамики марликского
типа. Если в Майдатепа такой посуды вообще не найдено, а в Тиллятепе
и  Кучуктепа обнаружены только единичные экземпляры (Аскаров,
Альбаум, 1979, с. 39), то в Яздепе количество серой керамики резко увели-
чивается (Массон, 1959, с. 37, 189–190, табл. XXI–XXII). В низовьях Мургаба
расписная керамика составляет 4–5%, серая — 25% (Масимов, Удеумурадов,
1984, с. 19–21), в предгорьях Копетдага процент черно-серой посуды, на-
сколько можно судить по данным из Улугдепе и Елькендепе, еще больше.
На крайнем юго-западе Туркменистана, на памятниках культуры архаи-
ческого Дахистана такая керамика является единственным видом, прису-
щим этой территории с эпохи позднего энеолита.
Культура архаического Дахистана занимает дальнюю северо-вос­
точ­н ую окраину ареала марликской культуры и представлена памятни-
ками Мешед-Мисрианской равнины, долины р. Сумбар и западного окон-
чания Копетдага — Мадаудепе, Изаткули, Аравали и многими другими
(Мас­сон, 1956б; 1966, с. 179–182). Около середины II тыс. до н. э. марлик-
ская культура охватывала территорию Северного Ирана к западу и северу
от пустынь Дашти-Кевир и Дашти-Лут (Станкевич, 1978, с. 25, рис. 1; 1979,
с. 44, 52–54; Курочкин, 1990). Она является прямым наследником астра-
бадской культуры (культуры серой керамики Северо-Восточного Ирана),
и Юж­ный Прикаспий был тем местом, где эта общность сформировалась
и откуда она распространялась на сопредельные и иногда, как мы видели,
весьма отдаленные территории. В своем развитии астрабадская культура
испытывала неоднократное воздействие со стороны северных степных
культур, периодически проникавших на юг, в основном, по кавказскому
пути, в меньшей степени, по средеазиатскому. Ярким примером прямо-
го участия северных народов является появление в Закавказье смешан-
ной бедено-ала­занской культуры, привнесение курганного обряда захо-
ронения, позже — погребений в деревянных срубах (Кушнарева, Рысин,
2000, с. 66).
Первый этап этого процесса приходится на 2-ю пол. III тыс. до н. э. и со-
впадает с «хронологическим провалом» 2500–1900 гг. до н. э. в степной по-
лосе Евразии (Черных, 2007, с. 89), частичным оттоком носителей астра-
бадской культуры и полным исчезновением культуры расписной кера-
мики на юге Туркменистана. На втором этапе в Закавказье устремились
срубные, а также, вероятно, какая-то часть андроновских племен (Алиев,
Погребова, 1981, с. 128). На среднеазиатском направлении главная роль
принадлежала андроновской культуре, на кавказском пути — срубной.
Несомненно, при непосредственном участии срубных племен произошла

130
мало заметная внешне трансформация астрабадской культуры в марлик-
скую с последующим ее усилением и широким территориальным охватом.
Влиянием срубной культуры следует объяснить появление около середи-
ны II тыс. до н. э. совершенно нового на Ближнем Востоке типажа — воина-
металлурга, чьи каменные изображения и сейчас высятся в горных до-
линах Восточной Анатолии (Sevin, 2005). С причинами того же поряд-
ка связано распространение богатых воинских захоронений и проникно-
вение в хурритскую среду индоарийской коневодческой терминологии
(см. Дьяконов, 1972; Курочкин, 1993).
По археологическим данным, проникновение в Индию около сере-
дины II тыс. до н. э. марликского археологического комплекса приве-
ло к созданию индоарийской постхараппской культуры серой распис-
ной керамики и появлению там железа (см. Бонгард-Левин, 1979; 1981;
Lal, 1981; Banerjee, 1981). Надо полагать, в этот процесс были вовлечены
уже арианизированные носители БМАК, главные поселения которых
на юге Средней Азии прекращают свое существование. Во всяком слу-
чае, массовые находки бактрийско-маргианской керамики на северо-
западе Индийского субконтинента имеются, хотя пока точно не установ-
лено, какого именно из этапов БМАК (Ламберг-Карловски, 1990, с. 16;
Хараквал, Осада, 2006).
Во 2-й половине II тыс. до н. э. опустевшие земли юга Средней Азии за-
нимает население общности лепной расписной керамики, не распростра-
няясь в южном направлении дальше Северного Ирана и Белуджистана.
В отличие от своих воинственных собратьев, культура Яз I всегда была
на удивление мирной, как и ее энеолитические предшественники. Если
не считать обычных ножей и немногочисленных наконечников стрел,
на памятниках Яз I отсутствуют находки оружия, в то время как в мар-
ликской культуре его обнаружено в избытке. Но существует одна явная
закономерность — культура расписной керамики во все времена, от энео-
лита до раннего железа, всегда была в тылу культуры черно-серой кера-
мики, если не вместе, то где-то рядом.
Ближе к концу II тыс. до н. э. на юге Средней Азии появляются сле-
ды присутствия третьей культуры, представленные находками т. н. «ва-
ликовой керамики». Впервые на них обратил внимание А. А. Марущенко
при раскопках Елькендепе возле сел Каушут на юго-востоке Копетдага.
Сосуды с налепным валиком обнаружены в слое ЕД II (в типичном ком-
плексе Яз I) и сохраняются в слое ЕД III, где расписная посуда уже полно-
стью исчезает (Марущенко, 1959, с. 63–64, 68, 90, табл. XVIII). Впоследствии
археологи нашли валиковую керамику на многих памятниках Средней
Азии, Афганистана и Пакистана, что послужило для Е. Е. Кузьминой осно-
ванием для идентификации КВК с восточными иранцами (Кузьмина, 2006,
с. 179; 2008, с. 327–328).
Андроноидная культура валиковой керамики (саргаринско-алек­
сеев­ский, заключительный этап эпохи поздней бронзы) сформировалась
на основе федоровской, для которой известен прием украшения сосудов
налепным валиком (Зданович, 1988, с. 153–154). Общность КВК в XIV–
IX вв. до н. э. была распространена на огромной территории — от Балкан

 131
на западе до Алтая на востоке, от Урала на севере до Хорезма на юге.
В ее сложении приняли участие многие культуры, в том числе, несо-
мненно, срубная и андроновская. В интересующей нас зоне общность
КВК представлена бегазы-дандыбыевской культурой Казахстана и близ-
кой ей амирабадской культурой Хорезма, т. е., по сути, в эпоху поздней
бронзы – раннего железа общность приблизилась только к дальней
северо-западной окраине среднеазиатского региона. Тем не менее, кон-
такты севера и юга, конечно, были, а уровень их интенсивности (где-
то больше, где-то меньше) хорошо виден по находкам валиковой кера-
мики в археологических комплексах различных памятников Среднего
Востока, в том числе Ирана и Афганистана. Е. Н. Черных в специальной
статье, посвященной проблеме общности КВК, видит в распростране-
нии валиковой керамики признаки расселения индоиранцев или иран-
цев, но указывает, что истоки КВК находятся далеко на западе, в т. н.
«фракийской» зоне и уходят корнями в эпоху ранней бронзы. На севе-
ре Балкан и в Карпатском бассейне традиции культуры валиковой ке-
рамики сохраняются на протяжении всего бронзового и раннежелезно-
го века и наследуются, к примеру, гето-дакийской культурой рубежа на-
шей эры (Черных, 1983, с. 96–97). В Причерноморье истоки валиковой ке-
рамики усматриваются в катакомбной культуре, впоследствии этот обы-
чай достиг апогея в культуре многоваликовой керамики, и только потом
был унаследован срубными и позднеандроновскими племенами. В этом
случае вопрос об этнической принадлежности может быть решен только
в пользу киммерийцев, как предполагала еще Т. Б. Попова (Попова, 1955,
с. 176–177), а проблема их языковой атрибуции, как, впрочем, и археоло-
гической, еще очень далека от разрешения.
Трудно представить, что  восточноиранский скифо-сарматский
мир сформировался на базе культур валиковой керамики, имеющей явно
западное происхождение, но отрицать участие народов КВК в сложении и,
тем более, распространении иранских языков нельзя, как, впрочем, и фра-
кийских тоже, или тех и других вместе. Не случайно на территории вали-
ковой амирабадской культуры еще долго, до раннего средневековья со-
храняются элементы, присущие фрако-фригийскому кругу (Толстов, 1948,
с. 202–203).
Прежде была уверенность, что западноиранские языки соответству-
ют марликской культуре серой керамики, восточноиранские — распис-
ной Яз I, что породило известную дилемму о приоритете той или другой
культуры в сложении индоиранских и иранских языков (см. Грантовский,
1981). Уже тогда было понимание того, что марликская культура, охватив-
шая в эпоху раннего железа немалую территорию, была присуща, помимо
иранцев, еще многим другим народам. Относительно культуры расписной
керамики исследователи всегда подспудно осознавали, что ее облик ни-
как не соответствует представлениям ни о древних ариях, ни, тем более,
восточных иранцах. К тому же, в южных областях Средней Азии, в пред-
горьях Копетдага, Мургабском оазисе и Сурхандарье, культура Яз I бес-
следно исчезает около 1000 г. до н. э., и на смену ей приходит культура со-
вершенно иного вида, известная под названием Яз II.

132
Комплекс Яз II Около 50 лет назад В. М. Массон по мате-
риалам раскопок Яздепе выделил архео-
логический комплекс и, соответственно, период Яз II. Стратиграфически
он занимает промежуточное положение между нижними слоями с лепной
расписной керамикой периода Яз I и вышележащими слоями с характер-
ными баночными сосудами периода Яз III, относящимися к ахеменидско-
му времени (Массон, 1959, с. 29–34). Вслед за этим аналогичные комплек-
сы были выявлены и продолжают выявляться на целом ряде памятников
юга Центральной Азии, что создает повышенный интерес к дискуссии
о хронологии периода Яз II, его месте в истории Востока и даже о праве
на существование самого понятия Яз II. Суть вопроса осложняется тем,
что, на первый взгляд, керамика Яз II и Яз III практически идентична,
и часто много проще объединить оба комплекса в одно целое — Яз II–III,
как иногда и происходит, однако более пристальный анализ позволяет
специалистам разглядеть их явные отличия.
В  упоминавшемся выше поселении Майдатепа (Бандыхан  I) по-
сле недолгого периода запустения появляются ямы, содержащие фраг-
менты керамики Яз II. Рядом, в подстилающих слоях крепости Бектепа
(Бандыхан II) была обнаружена подземная часть жилища (землянка) с ана-
логичными материалами (см. Сверчков, Бороффка, 2007). Землянка име-
ет ромбовидную в плане форму размером (в пределах раскопа) 4,1×3,8 м,
глубиной от 35 до 50 см, стенки тщательно заглажены. Анализ образцов
из заполнения землянки дал две калиброванные радиоуглеродные даты:
929–822 гг. до н. э. — из нижней части и 900–800 гг. до н. э. — из верхней
(вероятность 94,4%).
В заполнении и в слое над землянкой найдена керамика, по формам
и технике изготовления генетически связанная с традициями БМАК.
В частности, вновь появляются сосуды с конической придонной частью,
полностью отсутствовавшие в период Яз I, когда станковые сосуды тоже
изготовлялись (около 10%), но форма их, в подражание лепным, была сфе-
рической. Венчики горшков имеют изогнутый клювовидный профиль,
что считается отличительной особенностью комплекса Яз II. На плечиках
горшков, на стыке венчика и тулова имеется характерный валик, что мож-
но рассматривать как признак влияния КВК, а можно объяснить техни-
кой формовки. О существовании контактов с КВК свидетельствует наход-
ка единственного фрагмента типичной валиковой керамики, но обнару-
жен он был в комплексе Яз I из Майдатепа, тогда как на поселении Бектепа
нет ни одного. В отличие от Майдатепа, в Бектепа на посуду наносятся раз-
личные тамгообразные знаки: в виде ромба, свастики, перевернутого тре-
зубца. Появление в период Яз II обычая чертить на керамике знаки было
установлено еще в 70-е гг. (Ртвеладзе, 1976, с. 99) и, скорее всего, связано
с возрождением древней традиции эпохи бронзы типа Намазга VI (БМАК).
В комплексе имеется также один фрагмент чернолощеной полусфериче-
ской чаши, характерной для культуры архаического Дахистана.
Лепная посуда Яз II из Бектепа изготовлена уже в иной манере, чем в пе-
риод Яз I, количество ее резко сокращается (около 23%), росписи нет вооб-
ще. В следующем слое лепной керамики еще меньше, всего около 16%, и,

 133
наконец, наряду с клювовидными, появляются манжетовидные венчики,
получившие широкое распространение в последующий период. В группе
лепных сосудов на себя внимание широкогорлый котел с коротким боко-
вым носиком и упором-«бородкой» под ним. Котлы несколько иной фор-
мы, но с носиками такого типа найдены на поселении Карим-Берды в Юго-
Западном Таджикистане, где они по аналогиям с Кучуктепа IА и IБ дати-
руются временем Яз I (Виноградова, 2004, с. 106–107, с. 182, рис. 61, 9–11).
Однако в Карим-Берды данного периода вообще нет расписной керами-
ки, как нет в Кучуктепа и носиков с «бородкой» (см. Шайдуллаев, 2000).
Один такой носик найден на поселении Узункыр в верховьях Кашкадарьи;
комплекс Узункыр I, в котором расписная керамика тоже отсутствует, да-
тируется 1-й третью I тыс. до н. э. (Лушпенко, 2000, с. 82–83, рис. 2, 16).
В качестве других аналогов материалам из нижних слоев Бектепа мож-
но назвать комплексы из Тиллятепе и Кучуктепа 2-го периода (Аскаров,
Альбаум, 1979, с. 101, табл. 11; Шайдуллаев, 2000, с. 27, рис. 10, с. 88, рис. 61;
Šajdullaev, 2002, с. 261–262, рис. 9–10).
Локальный вариант культуры периода Яз II недавно стал известен в ре-
зультате разведок в Денауском районе Сурхандарьи, где в четырех точ-
ках обнаружены местонахождения керамики интересующего нас време-
ни (Страйд, Сверчков, 2004). Коллекция из Денау, хоть и отличается в де-
талях, но, несомненно, соотносится с комплексами периода Яз II по всем
основным признакам, среди которых доминирующим является своеобраз-
ный крючковидный профиль венчика. Сравнивая материалы денауских
памятников Кучуктепа и Бектепа, видно, что керамика из Денау, отлича-
ясь своеобразием манеры изготовления, в целом аналогична комплексам
Кучук II и землянки Бектепа.
Перечисленные памятники или их отдельные слои представляют ис-
ключительно ранний этап Яз II (Яз IIA), датирующийся приблизитель-
но X–IX/VIII вв. до н. э. Комплекс Яз IIA выявлен в Тиллятепе, Кучуктепа
(этап Кучуктепа II), землянке Бектепа, четырех памятниках возле Денау,
возможно, также в Узункыре (этап I) на юге Кашкадарьи и Карим-Берды
в Южном Таджикистане.
Ко второму, позднему этапу Яз II (Яз IIБ) относятся материалы соб-
ственно Яздепе II, Кучуктепа (этап Кучук III) и многих других памятни-
ков юга Средней Азии и Северного Афганистана. Только на этом этапе на-
ряду с классической для Яз II манерой изготовления крючковидных вен-
чиков появляются первые сосуды с манжетовидным профилем, столь рас-
пространенным в ахеменидский период Яз III. Лепная посуда в это время
исчезает, форма сосудов имеет резкие очертания, вогнутые стенки и рез-
кое ребро при переходе от цилиндра тулова к поддону конической формы.
Поскольку слои этого времени располагаются выше слоев раннего этапа
Яз II, но ниже напластований Яз III, соответственно, они должны датиро-
ваться приблизительно VIII/VII–VI вв. до н. э.
Парадокс заключается в том, что базовый памятник — Яздепе, мате-
риалы раскопок которого послужили основанием для выделения всего
периода Яз II, как видно, не располагает комплексом керамики раннего
этапа Яз II (Массон, 1959, с. 39–41). Аналогичная ситуация наблюдается

134
и на другом известном памятнике Мургабского оазиса — Эрк-кале (Старый
Мерв), в нижнем слое которого обнаружен только комплекс керамики этапа
Яз IIБ, датирующийся VII–VI вв. до н. э. (Усманова, 2010, с. 89–90). Дальше
к западу, в предгорьях Копетдага керамика как раннего, так и позднего эта-
пов Яз II представлена в комплексе Елькендепе III. Культуру этого времени
А. А. Марущенко также рассматривает как продолжение Намазга VI, «раз-
витие которой было прервано варварским завоеванием предшествующей
эпохи» (Марущенко, 1959, с. 68). Елькендепе отождествляется со столич-
ным городом Парфии Патиграбаной, где было подавлено антиахеменид-
ское восстание 522 г. до н. э. (Марущенко, 1959, с. 71; Массон, 1959, с. 141).
В верхней части слоя ЕД III выявлены следы разрушения городища, и, судя
по найденной в этом же слое керамике позднего этапа Яз II, гибель горо-
да относится именно к концу VI в. до н. э.
В расположенном неподалеку Улугдепе, как можно видеть по опублико-
ванным данным, также имеются материалы Яз II, только они объединены
с Яз III в один период (Яз II–III), датирующийся 1100–329 гг. до н. э. 68. Есть
ли там вообще керамика ахеменидского времени, неизвестно, посколь-
ку само по себе наличие цилиндроконических сосудов вовсе не означа-
ет их соотнесение с периодом Яз III. Во всяком случае, те фрагменты ке-
рамики, что представлены в последней публикации, безусловно, отно-
сятся к периоду Яз IIБ 69. Опираясь на имеющиеся данные, можно пред-
полагать, что Улугдепе, как и Елькендепе, прекратил свое существование
в одно и то же время, в конце VI в. до н. э., и, вероятнее всего, по одним
и тем же причинам.
Примеров недоразумений, связанных с комплексами Яз II–III, немало:
можно упомянуть небольшой сбор подъемного материала из Нишапура
(Хорасан, Северный Иран), представленный всего шестью фрагментами ке-
рамики «периода Намазга VI» (Hiebert, Dyson, 2002, c. 121–122, 142, рис. 9).
В действительности все представленные сосуды являются типичными
для комплекса Яз IIA, только чаша (№ 1) является продукцией культуры
архаического Дахистана. В том же Иранском Хорасане найдены еще фраг-
менты керамики Яз II: как раннего этапа (Venco Ricciardi, 1980, с. 58, рис. C),
так и позднего (Venco Ricciardi, 1980, с. 61, рис. E).
При более внимательном отношении к делу отменным индикатором
периода Яз II (и раннего, и позднего этапов) могло бы послужить наличие
чернолощеной керамики культуры архаического Дахистана. Совершенно
очевидно, что она исчезает на рубеже периодов Яз II и Яз III, в ахеменид-
ское время ее попросту не существует. Технология обжига сосудов в восста-
новительной среде отсутствует в Средней Азии где-то с конца VI в. до н. э.
вплоть до прихода греков, возродивших эту традицию в конце IV в. до н. э.
В этом отношении особый интерес представляют памятники на границе
ареалов двух культур — Яз II и архаического Дахистана, расположенные
на территории Туркменистана.

68 Lecomte, Francfort, Boucharlat et Mamedov 2002: 124, табл. 1; Lecomte 2004: 169; Boucharlat, Francfort,
Lecomte 2005: 489–490, 494
69 Boucharlat, Francfort, Lecomte 2005: 509–514, рис. 12e–h, рис. 15–19

 135
 В 50 и 57 км к северо-западу от Ашхабада известны два памятни-
ка с типичными материалами Яз IIА и Яз IIБ — крепость Гарры-Кяриз I
и Хырлыдепе. По точному определению В. Н. Пилипко, здесь «существу-
ют как бы переходные формы от крупных цилиндроконических “банок”
к горшкам с манжетовидным венчиком» (Пилипко, 1984, с. 44). В комплек-
сах всех без исключения этапов памятников имеются фрагменты импорт-
ных («гирканских») чернолощеных и краснолощеных сосудов архаическо-
го Дахистана (Пилипко, 1984, с. 36, 56–57; 2005, с. 66, 70, 74). Тем не менее,
по инерции и Гарры-Кяриз I, и Хырлыдепе датированы VII–IV вв. до н. э.,
т. е. отнесены к периодам Яз II и Яз III, хотя представленная В. Н. Пилипко
керамика совершенно нехарактерна для Яз III. Оба памятника располо-
жены на границе двух общностей, Яз II и архаического Дахистана, на па-
мятниках которого, в частности, в Бенгуване, аналогичная посуда синхро-
низируется с периодом ЖВ II Северного Ирана (1000–800 гг. до н. э.). Есть
там и крупные сосуды с крючкообразными и манжетовидными венчика-
ми (Мурадова, 1984, с. 74, 76).
Наибольший интерес представляет тот факт, что типичная керамика
периода Яз II, причем раннего этапа, найдена при раскопках городища
Нади-Али в Афганском Сеистане (Ghirshman, 1939, с. 19, рис. IV, N. A. 75).
Мы не можем знать, из каких слоев происходят образцы керамики перио-
да II Нади-Али, представленные в публикации Р. Гиршмана, но в ней от-
четливо прослеживаются три компонента: Яз I, марликская культура
(или архаического Дахистана) и Яз II. Первая представлена расписной по-
судой; вторая — черно-серой и, в частности, характерным носиком-сливом
с перемычкой; третья — крупным сосудом с типичной для Яз IIА формой
венчика и тулова. Даже в таком, не вполне ясном контексте находка кера-
мики типа Яз II в Нади-Али имеет принципиальное значение хотя бы по-
тому, что Сеистан в зороастрийской традиции занимает особо выдающе-
еся положение (Gnoli, 1980, с. 129–136; Gnoli, 1989, с. 46). Руины древне-
го города Нади-Али близ впадения реки Хильменд в озеро Хамун, кото-
рые исследовал выдающийся ученый Р. Гиршман и которые он датировал
VIII в. до н. э., многими историками с полным на то правом отождествля-
ются со столицей царства ранних кави (ИТН, 1998, с. 242).
Таким образом, комплекс Яз II распространен на территории, кото-
рая после научного провала «теории Большого Хорезма» соотносится
с «Арьянэм-Вайчах» — ареалом расселения племен, говоривших на аве-
стийском иранском (уст. зэндском) языке, не восточноиранском, не запад-
ноиранском, но, возможно, с некоторыми их элементами. Этот язык зани-
мал самостоятельное положение в иранской группе и отличался как от вос-
точноиранских, так и западноиранских наречий, отчего получил название
«авестийского иранского» или центральноиранского. Восточноиранскими
языками он был вытеснен только в самом конце I тыс. до н. э. после так на-
зываемого «штурма Бактрии» (ИДВ, 2004, с. 712).
Продолжая развивать логическую последовательность, мы приходим
к выводу о синхронизации периода правления династии ранних кави с ран-
ним этапом Яз II (X–VIII вв. до н. э.), и, соответственно, последний этап
Яз II (VII–VI вв. до н. э.) соотносится со временем создания царства поздних

136
кави со столицей в Балхе, что нисколько не противоречит традиционной
дате жизнедеятельности Заратуштры (см. Gnoli, 2006). Возражения могут
возникнуть, в основном, в среде приверженцев восточноиранской атрибу-
ции общности Яз I, хотя сомнения в верности данного положения у самих
сторонников этой теории возникали неоднократно.
Таким образом, рассмотрение проблемы комплекса Яз II выходит из пло-
скости чисто археологической и затрагивает невероятно сложные аспекты
истории происхождения и географии авестийских иранцев. При этом нужно
понимать, что Яз II — это не очередной этап в якобы незыблемой хронологи-
ческой последовательности, не просто материальный комплекс и не только
период, а вполне самостоятельная археологическая культура, распростра-
ненная на территории древней Бактрии в 1-й половине I тыс. до н. э.
Как следует из анализа археологических материалов, на юге Средней
Азии существует археологически установленная последовательность раз-
вития археологических комплексов от бактрийско-маргианской культу-
ры до ахеменидского периода включительно. Оставляя в стороне про-
блему этнической атрибуции бактрийско-маргианской культуры на на-
чальном этапе, носители БМАК в конечном итоге стали ираноязычными,
и процесс этот начался, судя по всему, с продвижения на юг андроновских
племен. Иного объяснения генетической связи комплексов БМАК–Яз II–
Яз III среднеазиатские археологи не видят, что, собственно, еще 40 лет на-
зад пытался объяснить Б. А. Литвинский (Литвинский, 1967, с. 125–126).
В этом ряду комплекс Яз I является в Бактрии и Маргиане совершенно
инородным явлением, вклинившимся в естественный процесс развития
местной культуры во 2-ой половине II тыс. до н. э., и которое археологи свя-
зывают с миграцией нового этноса (см. Шайдуллаев, 2000, с. 87). Возможно,
на восточной окраине территории бактрийско-маргианской культуры эпо-
хи бронзы, например, в районе Денау или северо-восточном Афганистане,
последовательность развития от БМАК к Яз II пресеклась не настолько
резко или вовсе не прерывалась. К примеру, в Денауском районе вообще
не выявлено ни одного памятника Яз I, и найдено только два фрагмента
расписной керамики. Но если принять допущение, что носители крайне
самобытной и невероятно консервативной культуры расписной керами-
ки эпохи поздней бронзы и раннего железа были в языковом отношении
древнеиранскими племенами, это вступает в неразрешимое противоре-
чие со всеми имеющимися фактами, лингвистического, археологическо-
го и, если угодно, антропологического порядка.
География культуры Яз II, как мы видим, весьма ограничена и ограниче-
на, в значительной степени, состоянием наших знаний. К югу от Амударьи,
в Афганистане, кроме Нади-Али, Тиллятепе и Балха, несомненно, когда-
нибудь еще будут найдены незаурядные памятники периода Яз II. В со-
седнем Таджикистане в это время, похоже, развивалась иная культура,
представленная уже известными, но трудно датируемыми могильниками:
круг аналогий пока ограничен материалом из раскопок поселения Карим-
Берды. Территорию к северу продолжали занимать носители культуры
лепной расписной керамики типа Яз I, оттесненные центральноиранской
этнической общностью, археологически представленной культурой Яз II.

 137
 В каком-то смысле комплекс Яз II может служить неплохим индикато-
ром для относительного определения границ Ирана и Турана. Если на юго-
востоке Кашкадарьинской области, кроме поселения Узункыр, будут обна-
ружены другие памятники периода Яз IIА, тогда, как представляется, мож-
но будет увереннее говорить о локализации здесь авестийской страны Гава
Сугдийская, будущей Наутаки 70. В районе верховьев Сурхандарьи (Денау)
могло находиться авестийское Семиречье (Hapta Hindu), позже Паретакена
(Пьянков, 2000, с. 201). На западе культура Яз II граничила с областью
распространения культуры Северо-Восточного Ирана и архаического
Дахистана, которая, помимо многих других народов, конечно, была при-
суща также носителям западноиранских языков. Археологически граница
обозначена находками керамики Яз II, причем двух этапов, в Нишапуре
и крепостью Гарры-Кяриз I в северных предгорьях Копетдага. На даль-
нем северо-западе, в Присарыкамышской дельте Амударьи (левобереж-
ный Хорезм) керамика Яз IIБ найдена на поселении куюсайской культу-
ры в одном комплексе с типичной посудой архаического Дахистана и леп-
ными сосудами своеобразного облика, не имеющими аналогов на сопре-
дельных территориях (Вайнберг, 1975). В низовьях Сырдарьи в это время
появляются памятники степного круга племен совершенно иного, восточ-
ноиранского происхождения.
В Туране — Фергане, Ташкенте, долине Заравшана и части Кашкадарьи —
еще долго сохранялись традиции культуры Яз I. К сожалению, мы не име-
ем радиоуглеродных дат для многочисленных памятников Кашкадарьи
и бургулюкской культуры Ташкента. Для долины Заравшана пока есть
единственная дата для нижних слоев городища Коктепа — начало I тыс.
до н. э. (Исамиддинов, Рапен, 1999, с. 71; Исамиддинов, 2002, с. 64). Можно,
конечно, с известной долей скепсиса воспринимать данные анализа по 14C,
но когда имеешь дело с удивительно консервативной культурой с практи-
чески не поддающимися выявлению изменениями археологического ком-
плекса, в том числе самого массового — керамики, иного способа выстро-
ить хотя бы относительный хронологический ряд попросту не существует.
С другой стороны, хотелось бы предостеречь от повального увлечения но-
вейшими естественнонаучными методами, что может привести к произ-
вольному и часто необоснованному углублению хронологии памятников.
Если когда-то комплексы с лепной расписной керамикой в основном да-
тировали началом I тыс. до н. э., то теперь — 2-ой половиной II тыс. до н. э.,
хотя это не всегда и не везде соответствует действительности. Понятно,
что для каждого конкретного памятника должна быть своя конкретная
хронология, и в случае с общностью лепной расписной керамики принцип
формальных аналогий, тем более только керамики, не всегда срабатывает.
Как неоднократно подчеркивалось, сама по себе расписная керамика
типа Яз I, тем более вне четкого археологического контекста, никак не мо-
жет служить хронологическим признаком, иногда она встречается и в ахе-
менидских материалах Северной Бактрии. Вне пределов Ахеменидской

70 ***Возможно, это название сохранилось в имени области Габаза, располагавшейся между Наутакой

(верхняя Кашадарья) и Паретакеной (верхняя Сурхандарья).

138
империи, например, в Фергане и Ташкенте, культура лепной распис-
ной керамики существует еще очень долго. Показателен пример бургу-
люкской культуры, которая продолжала бытовать еще в VI–IV вв. до н. э.
вплоть до появления сарматоидной культуры Каунчи в III–II вв. до н. э.
(Филанович, 1982, с. 121). В Ферганской долине чустскую культуру в сере-
дине I тыс. до н. э. наследуют эйлатанская и шурабашатская, которым так-
же был присущ обычай украшать посуду росписью.
Возвращаясь к проблеме этнической атрибуции общности культур рас-
писной керамики, можно смело утверждать, что доводов в пользу при-
знания ее тохарами (в союзе с кем-то еще) намного больше, чем, скажем,
древними иранцами. Вполне вероятно, что их переселение на юг в кон-
це II тыс. до н. э. нашло свое отражение в «Авесте», где сказано о захва-
те когда-то царем Турана Афрасиабом всей страны ариев — «Арьянэм-
Вайчах». Согласно пехлевийской традиции, Афрасиаб даже проводил стро-
ительные работы в Сеистане, в том числе возле легендарного озера Хамун
(ИТН, 1998, с. 243). О бесконечном противостоянии Ирана и Турана за-
хватывающе повествует Фирдоуси в эпическом сказании «Шахнаме» 71.
В одной части «Книги царей» можно найти образ Тохара — хитроумного
советника сына Сиавуша Форуда, возглавлявшего туранское войско про-
тив Кей-Хосрова, в другой — Тохар является владетелем Дехистана и до-
блестным воином Кей-Хосрова на войне с владыкой Мекрана (Фирдоуси,
т. II, с. 388–407; т. III, с. 356, 461). На первый эпизод обратил внимание
Б. А. Литвинский, как и на то, что в «Шахнаме» указано довольно точ-
ное месторасположение города Сиавушгерд — к востоку от Хотана. Затем
автор, как всегда, предельно обстоятельно дает разъяснение по поводу
ошибочной, по его мнению, локализации Сиавушгерда в стране тохаров.
Сиавушгерд (Гангдиз), по мнению Б. А. Литвинского, располагался там же,
где и столица Афрасиаба, в центральной области Турана под названием
Кангха или Канг, непонятно почему помещаемой в низовьях Сырдарьи
(ИТН, 1998, с. 630, сноска 264; с. 633, сноска 309).
И. В. Пьянков в целом придерживается точки зрения Б. А. Литвинского
по поводу принадлежности сырдарьинских могильников Тагискена (север-
ная группа) турам, но объясняет их происхождение слиянием валиковой
и карасукской культур, назвав туров «носителями двух последних “карасу-
коидных” культур» (Пьянков, 2006, с. 226). Вопрос о том, где еще в Средней
Азии есть памятники тагискенского типа, кроме низовьев Сырдарьи, и есть
ли вообще, оставлен без внимания, как и проблема синхронизации куль-
туры валиковой керамики и царства кави.
Трудно спорить, но, похоже, такая окраинная локализация является от-
голоском все той же «теории Большого Хорезма», яростным противником
которой является сам Б. А. Литвинский. Вообще, в истории и археологии
Средней Азии Хорезм с прилегающими территориями всегда был исклю-
чением, а не правилом. Абсолютно непонятно, почему почти все значи-
мые исторические события начала I тыс. до н. э. должны были происходить

71 Современный исследователь, конечно, вправе сомневаться в исторической достоверности информа-

ции, переданной в XI в. великим Фирдоуси.

 139
на периферии, в низовьях главных среднеазиатских рек, почему из обзо-
ра географических областей вдруг выпадает название Согдианы — реаль-
ного центра Среднеазиатского междуречья, имеющего вполне конкретное
стратегическое значение? Может быть, потому, что Туран — это не только
Хорезм, но и Согдиана, а область Канг — Самаркандский Согд? В этой свя-
зи желательно было бы внимательнее присмотреться к результатам архео-
логических работ на городище Коктепа, что находится на расстоянии около
25 км к северу от Самарканда. Нижние слои памятника включают комплекс
культуры расписной керамики типа Яз I, доживающий до VIII–VII вв. до н. э.,
верхние слои относятся к ахеменидскому времени (Яз III) вплоть до гре-
ческого завоевания в конце IV в. до н. э. и самому началу эллинистическо-
го периода, после чего жизнь в городе прекратилась (Исамиддинов, 2010).
По мнению И. Д. Иваницкого и О. Н. Иневаткиной, в доахеменидское время,
т. е. в 1-ой половине I тыс. до н. э. на территории будущего Самаркандского
Согда наиболее интенсивно осваивались земли на Правобережье Заравшана.
Соответственно, именно здесь возник первый, древнейший городской центр
всей области — городище Коктепа (площадь 17 га), а Самарканд — городи-
ще Афрасиаб наследует его уже в ахеменидское время, не ранее конца VI в.
до н. э. (Иневаткина, 2010, с. 7–9). Исследователи памятника предполага-
ют, что Коктепа — это упомянутая Аррианом «басилейя Согдианы», т. е. сто-
лица Согдианы, куда из Самарканда вынужден был отступить Спитамен
(Исамиддинов, Рапен, 1999, с. 78). Вполне возможно, что текст Арриана
не подвергся искажениям, и в источнике отражены реалии того времени,
когда в Согдиане действительно была столица ахеменидского времени —
Самарканд (городище Афрасиаб) и столица доахеменидская — «басилейа
Согдианы» (городище Коктепа), которая когда-то являлась резиденцией
Афрасиаба, главным городом области Канг и всего Турана.
В античной традиции турам соответствуют массагеты 72, для которых
исследователи находят археологическое соответствие в виде специфиче-
ских погребальных конструкций — каменных склепов в Юго-Восточном
Прикаспии (Мандельштам, 1984, с. 174). Вероятнее всего, ареал расселе-
ния массагетов предопределил локализацию области Канг в западной ча-
сти Средней Азии, но аналогичные захоронения в каменных склепах име-
ются и на территории Ферганской долины, причем сосуды из могильни-
ка Даштиашт изготовлены и украшены в лучших традициях общности
лепной расписной керамики (Салтовская, 1975). Исходных данных пока
явно недостаточно и с определенной долей вероятности можно утверж-
дать только то, что археологический комплекс Яз I был присущ не только
древним тохарам, но и еще одному, по сути, неведомому этносу. Собственно,
вся история культуры расписной керамики, начиная с эпохи энеолита, об-
наруживает постоянное присутствие этого второго народа, позже ставше-
го известным под названием туры или массагеты.

72 Возможно, другое название массагетов — дахи, жившие около сер. I тыс. до н. э. в Прикаспии по сосед-
ству с хорасмиями, «хотя основное ядро этого объединения находилось еще в степях за Сырдарьей»
(см. Щеглов, 2006, с. 310). Многие исследователи придерживаются сформулированной еще в 20-е гг.
XIX в. версии A. Rémusat – J. Klaproth о тождестве массагетов и больших юечжи (см. Franke, 1904;
Толстов, 1948, с. 242–245).

140
II.5. Исторический период (VI век до нашей эры – XII век нашей эры)
В Авесте, Яшт XIII, 143–144, упоминаются народы «arya, turya, sarima,
saina, daha», в Яшт V, 73 говорится о dānava-tūra — данайских турах. После
распространения власти Ахеменидской империи на среднеазиатские вла-
дения в конце VI в. до н. э. обитавшие здесь скотоводческие народы персы
обобщенно называли саками, греки — скифами. Этноним «tūra» больше
не употребляется, этот народ в Иране обозначается как сака-тиграхауда —
«саки в остроконечных шапках» или, по Геродоту, массагеты (Литвинский,
1972, с. 156, 172–175; ИДВ, 2004, с. 720). Анализ античных источников, со-
держащих описание завоевательных походов Александра, показывает,
что в Средней Азии существовало два объединения племен под названи-
ем массагеты или дахи. Западные дахи жили в Юго-Восточном Прикаспии,
по соседству с хоразмиями, на границах Гиркании, Парфиены и Арии.
Восточные дахи, они же даи с Танаиса или скифы из-за Танаиса, называ-
емые также европейскими скифами, «справедливейшими из варваров»,
упоминаются в описании вооруженного конфликта на Сырдарье в райо-
не современного Ходжента (Щеглов, 2006, с. 310–311).
Против прикаспийских массагетов дважды направляли свои войска
цари Ахеменидской империи, каждый раз, вероятно, по одному и тому
же маршруту. Кир переправился через реку Аракс, отождествляемую
с Аму­дарьей, точнее, ее узбойским руслом. Поход закончился полным
провалом, а сам Кир погиб в долине реки Даас, название которой возво-
дят к имени дахов. Преемник Кира Дарий I довершил начатое им дело,
вновь перешел реку Арахша и разгромил непокорных массагетов (саков-
тиграхауда). Приблизительно тогда же были подвергнуты нещадному
уничтожению города и селения Мургабского оазиса и предгорной поло-
сы Копет­дага. О полном подчинении дахов свидетельствует появление
этнонима «dahā» в Антидэвовской надписи Ксеркса (486–480 гг. до н. э.)
(Массон, 1959, с. 138–145; Литвинский, 1972, с. 162–163; Юсупов, 1984, с. 80;
ИДВ, 2004, с. 734–742).
В целом, не вызывает сомнения тот факт, что западные массагеты жили
на прикаспийской равнине, и на юге границей их владений была некая река
под названием Аракс. Первоначально массагетам предположительно припи-
сывались памятники Приаралья и Прикаспия, где известны курганные по-
гребения могильников Уйгарак и Тагискена (южная группа), которые име-
ют прямые аналогии в савроматской культуре Приуралья (Литвинский,
1972, с. 174–175). Сходная версия недавно предложена Р. Х. Сулеймановым,
отождествляющим массагетов Геродота с  тасмолинской культурой
Центрального Казахстана, для которой характерны погребальные соору-
жения в виде так называемых «курганов с усами» (Сулейманов, 2010, с. 429).
Если допустить подобное предположение, это означает, что на территории
между Амударьей и Сырдарьей массагеты никогда не жили, поскольку
в Средней Азии погребений подобного типа нет вообще.
В действительности, как давно установлено, в Прикаспии, севернее
Больших Балхан массагеты оставили по берегам Узбоя погребальные

 141
сооружения в виде наземных каменных склепов с многократными захо-
ронениями (Мандельштам, 1984, с. 174; Юсупов, 1984, с. 91–92). К севе-
ру от них, на стыке с савроматскими культурами Приуралья (в том числе
тасмолинской) в Северо-Восточном Прикаспии в IV–II вв. до н. э. возник-
ла смешанная массагето-сарматская культура, представленная могильни-
ком Баит III на оконечности плато Устюрт (см. Olkhovskiy, 2000).
Локализация западных массагетов чуть ли не в Приаралье базируется
на шатком предположении о тождественности пограничной реки Аракс
и Амударьи, разумеется, не современной, а ее древнему руслу — Узбою,
по которому она стекала в Каспийское море. За рамками дискуссии остал-
ся вопрос о том, каким образом войска Ахеменидской империи прошли
Каракумы, хотя ни одна армия в мире не смогла пересечь эту пустыню.
Более того, новейшие палеоклиматические исследования в данном ре-
гионе показывают крайне высокий уровень Аральского моря в середине
I тыс. до н. э., что означает отсутствие стока вод по Узбою в указанное вре-
мя (Boroffka, 2010, с. 298, рис. 7). В таком случае, логичнее предположить
тождество реки Аракс и современного Атрека, и если сопоставить эти дан-
ные с исчезновением в VI в. до н. э. культуры архаического Дахистана,
то можно будет понять, против кого был направлен поход Дария, а до него
Кира. Как и города соседних Парфии и Маргианы, селения культуры ар-
хаического Дахистана тогда были уничтожены, а уцелевшие их жители,
с древнейших времен обитавшие в Мешед-Мисрианской равнине, рассе-
ялись. Вполне вероятно, что каменные склепы Прикаспия действитель-
но принадлежат отступившим на север потомкам культуры архаического
Дахистана — западным массагетам.
Для восточных массагетов выбор археологической культуры сведен к ми-
нимуму — это единственная имеющаяся на то время эйлатано-актам­
ская культура Ферганы, получившая свое название по двум эталонным
памятникам — городищу Эйлатан м могильнику Актам (Заднепровский,
1960). В развитии культуры выделяется два этапа: ранний, представленный
исключительно погребальными сооружениями (VI–V вв. до н. э.), и позд-
ний, когда, наряду с могильниками, появляются городища и поселения
(IV–III вв. до н. э.). Археологический комплекс Эйлатана генетически свя-
зан с чустской культурой, что особенно заметно в материалах Актамского
и Кунгайского могильников. В то же время, формы керамики, манера нане-
сения росписи и ее мотивы невероятно похожи на комплексы памятников
круга Яз I. В тесте лепной посуды выявлены следы растительной примеси,
сосуды украшены росписью красно-коричневой краской по светлому фону,
около 30% всей керамики представлены станковой посудой (Заднепровский,
1960, с. 33–41; Иванов, 1999, с. 16–17; Исамиддинов, 2002, с. 60). С другой
стороны, некоторые формы сосудов и отдельные элементы погребального
обряда эйлатано-актамской культуры напоминают традиции кайраккум-
ской. На юге Ферганской долины зафиксирован переход от подземных «ка-
менных ящиков» к склепам на дневной поверхности, наряду с обычными
захоронениями в грунтовых могилах (Иванов, 1999, с. 17).
В комплексе эйлатано-актамской культуры явственно отражено после-
довательное наслоение двух составляющих культуры расписной керамики,

142
известных с древнейших времен и выраженных в делении на две группы —
краснофонной и белофонной керамики. Появление в Ферганской долине
в середине I тыс. до н. э. типичных признаков Яз I и вплетение их в пред-
шествующие чустские легко объясняется захватом Ахеменидской импе-
рией практически всего Среднеазиатского междуречья, кроме Ташкента
и, конечно, Ферганы. Процесс вытеснения культуры лепной расписной ке-
рамики с юга Средней Азии начался еще около 1000 г. до н. э., продолжил-
ся в период Яз II и закончился при Ахеменидах в период Яз III. На терри-
тории Ферганской долины отступившие племена в середине I тыс. до н. э.
слились с родственными им племенами кайраккумской и чустской куль-
тур, что и привело к созданию своеобразного эйлатано-актамского ком-
плекса. Весьма вероятно, что часть населения вынуждена была отступить
еще дальше, в оазисы Восточного Туркестана, откуда почти 1000 лет на-
зад начинался их исход.
В 329 г. до н. э. на юго-западной оконечности Ферганской долины Алек­
сандр встречался с людьми, создавшими эйлатано-актамскую культу-
ру, где они названы «дахами с Танаиса» или «европейскими скифами» 73
(см. Щеглов, 2006). Должно быть, кто-то из них присоединился к греко-
македонским войскам, потому что в слоях памятников конца IV в. до н. э.
появляются изделия, которые резко выделяются в довольно стандартном
для эпохи эллинизма комплексе и которые при всем желании нельзя на-
звать ни греческими, ни бактрийскими. Прежде всего, это лепные горшки
разных размеров, внутри которых можно видеть отпечатки ткани, разноо-
бразные воронки, полусферические тазы с отверстием в центре дна. По­след­
ние, похоже, служили формами для производства кисломолочных продук-
тов наподобие сыра, и аналоги их хорошо известны в комплексе периода Яз I
из Бандыхана (Майдатепа). Лепные сосуды такого типа находили на раскоп-
ках крепости Курганзол в Сурхандарье, на Подаятактепа, в Еркургане и по-
селении Курганча в Кашкадарье (см. Хасанов, 1991, с. 58, рис. 1).
Конечно, в эллинистических комплексах перечисленных памятников
уже нет расписной керамики, но в крепости Курганзол была найдена ти-
пичная для памятников эпохи поздней бронзы – раннего железа миниа-
тюрная биконическая каменная ступка-подставка черного цвета. Вполне
допустимо, что она была подобрана в Бандыхане, расположенном всего
в 20 км южнее, и принесена в крепость кем-то из ее обитателей, но, учи-
тывая круг аналогий лепным сосудам, можно предполагать пусть едва
заметную, но, тем не менее, отчетливую генетическую связь с памятни-
ками культур лепной расписной керамики конца II – начала I тыс. до н. э.
(см. Труды Байсунской экспедиции).
В последующий период, с III в. до н. э. в Средней Азии происходит не-
виданный по масштабу приток нового населения, обусловленный усиле-
нием кочевой империи хунну и вытеснением ими прежних обитателей
внут­ренних районов Азии. В это время прекращают свое существование
мно­г о­численные племенные союзы Северо-Западного Китая и Южной

73 Этноним «европейские скифы» живо напоминает определение «азиатские кельты», когда-то выне-
сенное тохарам из-за лингвистических особенностей их языка.

 143
Сибири, ушедшие на запад и привнесшие в антропологический тип степ-
ного населения Центральной Евразии значительную долю монголоидно-
го элемента. Согласно археологическим и антропологическим материа-
лам, в том числе из могильников Тагискен, перемещение восточных пле-
мен в северные районы Средней Азии началось еще в 1-й половине I тыс.
до н. э., а вторая волна миграции приходится на савроматское и ранне-
сарматское время (см. Яблонский, 2005, с. 786–787). В коренных землях
Среднеазиатского междуречья памятники первой волны практически не-
известны, но для конца I тыс. до н. э. раннесарматские могильники выяв-
лены почти повсюду. Вполне закономерно в то же время на востоке исчеза-
ют памятники Пазырыка и «варварских племен», располагавшиеся по пе-
риметру Великой Китайской равнины (см. Ковалев, 2001), в общей массе
которых на запад вынуждены были уйти и «большие юечжи».
Для Ферганской долины конца I тыс. до н. э. – начала I тыс. н. э. из-
вестны две археологические культуры — шурабашатская и кугай-
карабулакская. Первая из них представлена памятниками с лепной
расписной керамикой, расположенными исключительно на востоке до-
лины, и является прямым потомком чустской культуры. Показательно,
что керамика Шурабашата намного больше отличается от эйлатанской,
чем от чустской, и имеет явное сходство с посудой из Турфанского оа-
зиса. Ранний этап шурабашатской культуры предшествует появлению
кугай-карабулакской культуры и относится приблизительно к IV в. до н. э.
Для позднего этапа, вплоть до II в. н. э. характерна все более усиливающа-
яся связь с кугай-карабулакской культурой и, в меньшей степени, с усуня-
ми Семиречья и Тяньшаня, в погребениях которых часто находили шура-
башатские сосуды (Заднепровский, 1962, с. 191–194; Иванов, 1991, с. 18–19).
Если шурабашатская культура считается преемником чустской, то кугай-
карабулакская ближе эйлатано–актамской и, в опосредствованной фор-
ме, кайраккумской, с которыми ее объединяет ряд общих черт погребаль-
ного обряда.
По различиям в погребальной конструкции Б. А. Литвинский предлагал
объединить памятники Ферганской долины II в. до н. э. – VI в. н. э. в две куль-
туры: карабулакско-ворухскую и аштскую (Литвинский, 1972а, с. 127–129,
212). Г. П. Иванов настаивает на определении «кугай-карабулакской общно-
сти», состоящей из трех взаимосвязанных культур — северо-запада, восто-
ка и центра долины (Иванов, 1991, с. 20–21). Н. Г. Горбунова доказывает на-
личие единой для всей Ферганы культуры, в рамках которой выделяет семь
локальных вариантов, различающихся лишь укладом хозяйства и степенью
влияния соседних культур (Горбунова, 1983).
Керамика кугай-карабулакской культуры, в основном, сделана на круге,
покрыта красным или, реже, черным ангобом и залощена. Яркой ее осо-
бенностью является геометрический орнамент, процарапанный по высу-
шенному ангобу. Кроме глиняных, найдена деревянная посуда и столи-
ки, плетеные корзины, на позднем этапе появляются стеклянные сосу-
дики. Черно-серая лощеная посуда чаще всего встречается на юго-западе
Ферганской долины, в Исфаре и Сохе; юго-востоку присущи миски с пе-
регибом по центру бортика; в контактной западной зоне в керамике

144
заметно влияние сарматоидной каунчинской культуры; на крайнем вос-
токе еще какое-то время наряду с красноангобированной существует рас-
писная шурабашатская посуда, откуда она попадает и в соседние рай-
оны. В могильнике Хангиз I среднего этапа найден сосуд с отверстием
в дне и приводится аналогия этой форме из слоя Беграм II в Афганистане
(II–III вв. н. э.) (Горбунова, 1983, с. 40).
Погребальные памятники представлены подбоями и катакомбами
разных типов и грунтовыми могилами, нередко перекрытыми деревом.
Изредка в них находили деревянный гроб, дощатый или колоду. В горах
и предгорьях распространены каменные склепы (курумы и мугхона), со-
держащие одиночные, парные или последовательные групповые захоро-
нения. В последнем случае в конструкции склепа предусматривался обо-
собленный вход-дромос, в результате чего создавалась та же, только на-
земная катакомбная конструкция. На позднем этапе встречаются также
захоронения в наземных сырцовых склепах и пещере. В могильниках всех
этапов культуры находили фрагменты тканей из хлопка, шерсти и шёлка
(Горбунова, 1983, с. 25–44).
Изделия из  черных металлов отличаются качеством исполнения,
из них инструментов или орудий труда найдено мало. Из них самой круп-
ной находкой является топор-тесло из поселения Куюктепа I Горбунова,
1983, с. 32, рис. 5, 13), форма которого аналогична топорам эпохи бронзы
Северо-Восточного Ирана, о которых говорилось в предыдущем разделе.
Ферганцы из железа делали не только инструменты и оружие, но и укра-
шения: железные браслеты появились еще в эйлатано-актамской культу-
ре, в кугайско-карабулакской их меньше, но во множестве появились коль-
ца и перстни. Бронзовые перстни с гравированным орнаментом на щитке,
кроме Ферганы, известны только в Синьцзяне (Горбунова. 1983. с. 35, 40).
Наверное, главной особенностью культуры Ферганы этого времени, рез-
ко отличающей ее от западных областей Средней Азии, является отсут-
ствие монетного обращения. Известна только одна монета V–VI вв., от-
носимая к ферганскому чекану, да и та найдена В. А. Лившицем в музее
Самарканда (Литвинский, 1972, с. 56–57). Обнаруженные в раскопках па-
мятников кугайско-карабулакской культуры китайские монеты «у-шу»
служили лишь частью украшений (Горбунова, 1983. с. 25).
Как устанавливается, в Ферганской долине с конца I тыс. до н. э. вновь
проявляются те же два основных компонента, которые были характер-
ны в предшествующие исторические периоды как для самой Ферганы,
так и для еще более ранних этапов юго-запада Средней Азии и Северо-
Восточного Ирана. Опять мы видим сочетание подбойно-катакомбного
обряда с ямным и наземные склепы, лощеную керамику с процарапан-
ным орнаментом и посуду с росписью. Так было в эпоху поздней бронзы
и раннего железа, так есть и сейчас, со временем меняется только соотно-
шение признаков каждой из культур. В конце I тыс. до н. э. ареал распро-
странения расписной керамики резко сокращается за счет притока кугай-
карабулакского населения, и вновь появляются исчезнувшие было вместе
с кайраккумской культурой подбойно-катакомбные погребения. Но пе-
рерыв в существовании подобного обряда захоронения имеется только

 145
для Ферганской долины, в далеких восточных областях, к юго-востоку
и северо-востоку от Таримского бассейна, он продолжался и в эпоху ран-
него железа, и в первые вв. н. э. (Werning, 2007, с. 150–152; 182). На осно-
вании того, что в культуре Куюань (Ku-yüan) подбойно-катакомбный об-
ряд сосуществует с ямным, Н. Ди Космо предполагает полиэтничный ха-
рактер населения и включает могильник в круг памятников «скифского
типа» (Di Cosmo, 2002, с. 81–83).
Но, как мы знаем, такое сочетание было всегда, начиная с эпохи эне-
олита, осталось оно  и  в  кугай-карабулакской культуре, вторгшейся
в Ферганскую долину в конце I тыс. до н. э. Появление в это время наземных
каменных склепов также не является чем-то принципиально новым, нача-
ло этой традиции также было положено в энеолите юго-запада. В прин-
ципе, каменные ящики есть и в кайраккумской культуре, и в той же эйла-
танской, а в предгорьях, где ландшафт диктует свои законы, известен при-
мер классических каменных склепов могильника Дашти Ашт. Эти «доми-
ки», аккуратно сложенные из камня, особенно те, которые оборудованы
длинным проходом-дромосом, удивительно напоминают каменные то-
лосы Арпачии халафской культуры эпохи неолита (Мелларт, 1982, с. 115,
рис. 50) 74. На юго-западе Средней Азии наземные склепы — обычное в эне-
олите явление, правда, строились они из сырца и присущи были культу-
ре расписной керамики. Однако в Ферганской долине можно видеть при-
мер того, как чустская–шурабашатская культура все более поглощалась
кугай-карабулакской, территория распространения расписной посуды со-
кращалась во времени подобно «шагреневой коже», пока в начале I тыс.
н. э. не исчезла вовсе. В Восточном Туркестане ситуация была иной, здесь
подбойно-катакомбная культура занимала восточную периферию земле-
дельческой культуры расписной керамики и никогда не проникала в оази-
сы Тарима так глубоко, как в Фергане. Соответственно, в Синьцзяне пре-
емники чустской, эйлатанской и шурабашатской культур, т. е. общность
лепной расписной керамики, сохранялись в относительной неприкосно-
венности много дольше.
В культуре Ферганы и Синьцзяна рассматриваемого времени, поми-
мо очевидного сходства вещественной культуры, имеется один важный
момент, касающийся самого яркого и приземленного проявления мате-
риальной сущности человеческой цивилизации — чекана и оборота де-
нег. Вне всякого сомнения, жители Ферганы прекрасно знали о деньгах,
и какой-то эквивалент стоимости должен был существовать, но отрица-
ние их, сознательное или бессознательное, населением Ферганской долины
вплоть до тюркской и согдийской колонизации приводит на память опи-
сание обменной торговли с народом серов. В описании Помпония Мелы
(около 43 г. н. э.) серы, как когда-то «европейские скифы», названы очень
справедливым народом; «они широко известны своим способом торгов-
ли, которая происходит в их отсутствие, после того как они оставят свои
товары в уединенной местности» (Пьянков, 1988, с. 191–192).

74 Факт появления катакомбного обряда погребения в той же халафской культуре вряд ли можно объ-
яснить случайностью.

146
 Серы производили, в основном, два товара, в которых была крайне за-
интересована Римская империя — шёлк и сталь, причем последняя была
столь высокого качества, что считалась лучшей в мире. Плиний ска-
зал о ней так: «Ex omnibus autem generibus palma Serico ferro est. Seres
hoc cum vestibus suis pellibusque mittunt» (Хвостов, 1907, с. 127, сноска 5,
156, сноска 2). Относительно шёлка, природа которого, в отличие от цены,
была не вполне понятна (поэтому, может быть, шёлк иногда путали с хлоп-
ком), Плиний Старший пишет так: серы «известны шерстью, производи-
мой лесами: серую листву, смоченную водой, они расчёсывают, тем самым
доставляя нашим женщинам двойную работу — распутывать нити и спле-
тать их снова, т. е. ткать; так многообразен труд и так отдален район зем-
ного круга, используемый для того, чтобы матрона могла публично появ-
ляться в просвечивающих одеяниях» (Пьянков, 1988, с. 192). Немногим
позже, около 125 г. н. э. Дионисий Периэгет повествует о тохарах, фрунах
и варварских народах серов, изготовлявших знаменитые цветастые одеж-
ды (Пьянков, 1988, с. 193).
Коль скоро в источниках ведется речь о шёлке, то, как само собой разу-
меющееся, под народом серы долгое время подразумевались древние ки-
тайцы, хотя в тех же текстах они по имени династии Хань называются
хины или сины. В европейской и, разумеется, русской историографии нача-
ло этому было положено легатом Ватикана Гильомом де Рубруком, побы-
вавшему в Китае с дипломатической миссией в 1253–1254 гг. По его словам,
«далее находится великая Катайя, жители которой, как я полагаю, в древ-
ности назывались Серами. Ибо от них прибывают самые лучшие шёлковые
ткани, называемые по-латыни по имени этого народа serici» (Путешествия
в восточные страны, 1993, с. 115).
Оставляя в стороне уникальную находку фрагмента шёлковой ткани
из ката­комбной могилы Сапаллитепа на юге Узбекистана, одежда из шёл-
ка, а также хлопка и шерсти — вовсе не редкость на памятниках Синьцзяна
и Фер­ганы со II в. до н. э. Высокохудожественные текстильные изделия,
действительно отличающиеся яркостью красок, и сейчас можно видеть
в экспозиции музеев Синьцзян-Уйгурского Автономного округа. Благодаря
климату пустыни Такламакан, законсервировавшему эти замечательные
вещи, стало понятно происхождение ковра из знаменитого Пазырыкского
кургана, долгое время приписываемого ахеменидскому Ирану, и женской
шёлковой рубахи, считавшейся китайским импортом (Лубо-Лесниченко,
1988, с. 360–361). Техника тканья шёлка абсолютно отличается от ки-
тайской, и волокно было получено из коконов неодомашненного шел-
копряда, т. е. такая ткань относится к шёлку типа Tussah (Полосьмак,
Шумакова, 2000, с. 145–147). В результате сравнительного анализа тканей
из Пазырыка и Восточного Туркестана предполагается, что весь лучший
пазырыкский текстиль производился в оазисах Синьцзяна. Отмечается
сходство в тканой и войлочной одежде, ее фасоне, в сочетании краски жи-
вотного и растительного происхождения. Шерстяные ткани царских кур-
ганов Пазырыка сделаны из тонкой овечьей шерсти и пуха, как и ткань
из кашемировой шерсти в Синьцзяне, где, к тому же, имелась кашмир-
ская порода овец (Полосьмак, Кундо, 2005, с. 597–598).

 147
 Единственное имеющееся в античных источниках описание серов тоже
совершенно не отвечает представлению о внешнем облике и языке ки-
тайцев. В годы принципата Клавдия (41–54 гг. н. э.) в Рим прибыло по-
сольство острова Тапробана (Ланка) во главе с неким человеком по име-
ни Рахия. Его отец бывал в стране серов и торговал с ними. «Сами же они
[серы] превышают ростом обычных людей, имеют рыжие волосы, голубые
глаза, язык с резкими звуками, а в торговле обходятся без слов» (Пьянков,
1988, с. 206). В источниках имеется относительное указание на местополо-
жение страны серов и декларируется, что когда-то власть Греко-Бактрии
распространялась до вплоть до владений серов и фаунов.
В  специальных работах по  исторической географии Восточного
Туркестана представлено все разнообразие взглядов и точек зрения от-
носительно локализации указанных стран и народов. С позиций архео-
логии важно то, что для указанного времени к востоку от Хотана, по сути,
имеются только две археологические культуры или, если угодно, общно-
сти — расписной керамики Таримского бассейна и подбойно-катакомбной
на его восточной оконечности. Поскольку территория тохаров обозначе-
на позднейшими находками рукописей на тохарских языках и расписной
керамикой, то серы, в таком случае, не кто иные, как их восточные сосе-
ди. Почти во всех случаях серы и тохары упоминаются в одном ряду с фру-
нами (или фроаны, фауны, фуны), которых по созвучию или по каким-
то иным соображениям иногда отождествляют с хунну или гуннами. Но,
может быть, в этой связи больший интерес представляет реконструкция
названия Ферганы, предложенная В. А. Лившицем. «Написание βrγ’n(’)
k в мугских текстах показывает, что древней формой названия области
была *Far(a)gāna или *Fragāna» (Лившиц, 2008, с. 93–94).
Согласно китайским хроникам, интересующие нас территории отно-
сятся к владениям больших юечжи, подбойно-катакомбная атрибуция
которых давно установлена (обзор в предыдущей главе). Как указыва-
лось, данный обряд захоронения периодически проявлялся в Фергане,
а  к  востоку от  Таримского бассейна он  известен, по  меньшей мере,
уже в эпоху поздней бронзы. Поэтапное распространение его на восток
в III–II в. до н. э., несомненно, означало великое переселение племен-
ного союза юечжи, в котором самих юечжи, похоже, было меньше все-
го. Многочисленные народы скифо-сакского круга к северу от Великой
Китайской равнины, в том числе создатели пазырыкской культуры, из-
давна находились в контакте со своими западными соседями. Общая
тенденция их смещения в южном и юго-западном направлении про-
слеживается в материалах, относящихся ко времени задолго до сложе-
ния союза хунну. Одним из ярких примеров этого служат материалы
середины I тыс. до н. э. могильника Алагоу на восточной оконечности
Тянь-Шаня, обнаруживающего прямые аналогии как с пазырыкскими,
так и семиреченскими курганами, особенно со знаменитым погребе-
нием Иссык конца IV – начала III в. до н. э. (Погребова, Раевский, 1988,
с. 183–189). С другой стороны, о тесных связях населения Семиречья
и Ферганы уже в эпоху раннего железа свидетельствуют находки типич-
но чустской керамики в слоях городища Сарыбулун на юго-восточном

148
берегу озера Иссык-Куль, будущей ставки одного из племен усуней
(Заднепровский, 1997, с. 99–100).
Своеобразный комплекс могильников долины реки Или изначально во-
брал в себя черты многих культур, смешение которых со временем приве-
ло к созданию так называемой «сако-усуньской» культуры. К. А. Акишев
и Г. А. Ку­шаев предполагают непрерывную преемственность обряда захоро-
нения и, соответственно, населения Семиречья от сакского периода до позд-
неусуньского, т. е. с VI–IV вв. до н. э. по II–III вв. н. э. В то же время сами авто-
ры отмечают факт сосуществования, начиная с рубежа нашей эры, двух ти-
пов могил, простых ям и подбоев, а также необыкновенное, по данным ан-
тропологии, многообразие физических типов погребенных в могильниках
долины р. Или (Акишев, Кушаев, 1963, с. 251–253). Территория Семиречья
в силу своего географического положения как нельзя лучше подходит
под определение контактной зоны. Она открыта на север — в сторону ареа-
ла культур «азиатских скифов» — саков, на запад, где в древности обитали
носители «савроматской» саргатско-гороховской (см. Koryakova, Epimakhov,
2007, с. 287–312; Корякова, 2009) и «сарматской» прохоровской культур
(см. Малашев, Яблонский, 2008). Особенно значительным было влияние
востока, где, вероятно, и произошло формирование сако-усуньской куль-
туры в том виде, в каком она представлена в Семиречье. В археологических
комплексах памятников той же долины р. Или (северо-запад Синьцзяна)
имеются прямые соответствия семиреченским материалам, но c таримской
расписной керамикой (Debaine-Francfort, 1989, с. 202–205).
Вероятно, с востока в Семиречье проникли удивительные по технике из-
готовления металлические жертвенные столики, обычно помещавшиеся
в погребения. Надо сказать, что впервые такие жертвенники, на четырех
ножках и изображениями животных по верхнему краю, только керами-
ческие, были найдены на далеком юго-западе — в могильнике Пархай II,
где они относятся к середине – 2-й половине III тыс. до н. э. (Хлопин, 1989,
с. 121, рис. 5). В культуре архаического Дахистана эпохи раннего железа та-
кой же столик, только каменный, был найден в Изаткули (Массон, 1956б,
с. 438). В Бактрии и Маргиане (БМАК) вместо столиков использовали спе-
циальные сосуды с фигурками людей и животных, налепленных на вен-
чик и тулово (Антонова, 2004, с. 196). Это еще один пример того, какими
невероятно запутанными были процессы переселения и расселения наро-
дов, и, в то же время, откуда они берут начало.
В шурабашатское и кугай-карабулакское время усиливаются контак-
ты с прохоровской культурой северо-запада (Каунчи), отразившиеся
в комплексе памятников западной части Ферганской долины. В сосед-
нем Ташкентском оазисе прохоровская культура поглотила бургулюк-
скую, унаследовав от последней только обычай украшения посуды маз-
ками и потеками краски. В III–II в. до н. э. миграционные процессы, на-
чавшись на востоке, распространились по всей степной полосе Евразии.
Катакомбный обряд захоронения (теперь уже с востока) в несколько этапов
распространяется далеко на запад, неминуемо охватив Ферганскую долину
в лице кугай-карабулакской культуры. В общем процессе массагеты-юечжи
растворялись в среде народов, говорящих на восточноиранских языках,

 149
передавая особенности своего погребального обряда и присущие им ро-
довые имена. Только с этого времени можно уверенно говорить о распро-
странении в Средней Азии восточноиранских диалектов, хотя участие вос-
точноиранских племен в создании западноиранской по языку Парфянской
империи сильно преувеличено.
На юге юечжи-массагеты основали Кушанскую империю, языком кото-
рой был бактрийский, и если бы не имена кушанских правителей, кстати,
не тохарские, все пребывали бы в полной уверенности, что язык юечжи
был восточноиранским. На дальнем западе слияние сарматских и масса-
гетских племен привело к появлению в Центральном Предкавказье носи-
телей катакомбной культуры — предков аланов, названных в источниках
«бывшими массагетами», но восточноиранское происхождение языка кото-
рых несомненно. Массагетские корни можно видеть в сходстве археологи-
ческих комплексов северокавказских памятников и кугай-карабулакской
культуры всех этапов (см. Берлизов, Каминский, 1993), однако вопросы
распространения массагетского подбойно-катакомбного обряда захороне-
ния в сарматской среде по-прежнему актуальны и требуют дополнитель-
ных исследований (Заднепровский, 1994; Яценко, 1994).
Лучше всего о сложности и многообразии этнических процессов, про-
исходивших на востоке Китая и западе Средней Азии в начале т. н. «усунь-
ского» периода, можно судить по данным китайских письменных источ-
ников в передаче И. И. Умнякова, тщательнейшим образом их изучившим.
«Народы, побежденные хун-ну и оттесненные ими далее на запад, упо-
минаются у китайцев под названием у-сунь и юе-чжи (юе-ши). Народ юе-
чжи после поражения его хун-ну пришел в движение. Незначительная
часть, так. наз. “малые юе-чжи” (сяо-юе-чжи), вероятно, отступила перед
натиском хун-ну в район Нань-шаня, а остальная масса, “большие юе-чжи”
(да-юе-чжи), направилась на запад, где столкнулась с саками (сэ) и вытес-
нила последних в северный Тянь-шань. Разгром саков юе-чжи, вероятно,
произошел в районе верхнего Или, Чу и Нарына. Часть саков, повидимому,
вошла в состав народа юе-чжи. Здесь господство юе-чжи длилось недол-
го. Другой народ, также находившийся в вассальной зависимости от хун-
ну, у-суни, кочевавший первоначально в бассейне реки Булундзир, на-
пал на юе-чжи и потеснил их далее на запад. Часть юе-чжи могла остать-
ся у у-суней в качестве их подданных. У-суни занимали теперь обширную
территорию от Эби-нора на востоке и до Ферганы на западе» (Умняков,
1940, с. 185–186).
Из цитаты можно понять, почему усуньские памятники нижнего тече-
ния р. Или имеют такой синкретический характер, и антропологический
тип населения столь разнообразен. Можно только гадать, какие языки
и народы были в составе усуньского племенного союза. Если верно ото-
ждествление усуней с асиями или асианами, названными в античных ис-
точниках царями тохаров, то в Семиречье и прилегающих районах, поми-
мо сарматских, скифо-сакских, массагетских племен, а также, возможно,
хунну, были еще и тохары. В какой мере процесс передвижения народов за-
тронул оседлое население Тарима, т. е. собственно тохаров, по письменным
источникам представить невозможно, они только упоминаются в перечне

150
народов, завоевавших Греко-Бактрию. Распространение юечжи — носи-
телей подбойно-катакобной культуры из западного Ганьсу в Ферганскую
долину и дальше на юг Средней Азии вместе со многими другими наро-
дами археологически подтверждается. Однако присущая тохарам куль-
тура лепной расписной керамики остается на месте, в Таримском бассей-
не, и продолжает существовать еще на протяжении многих последующих
столетий. Даже на крайнем западе своего ареала, в Ферганской долине,
она растворяется в кугай-карабулакской культуре только где-то во II в. н. э.

В IV–V вв. на территории Средней Азии происходят активные этнические

передвижения, связанные с приходом во многом загадочных народов, из-
вестных как кидариты, хиониты и эфталиты. Невозможно переска-
зать все точки зрения, посвященные пресловутой проблеме их происхо-
ждения и опирающиеся, как правило, на сведения письменных источников
и нумизматические данные. Более или менее ясна только генеалогия кида-
ритов — малых юечжи: они являются потомками больших юечжи и приш-
ли из Восточного Туркестана в Среднюю Азию и Северную Индию в кон-
це IV или начале V в. Точное время правления их предводителя по име-
ни Кидара (кит. Цидоло) пока не установлено: одна группа историков
и нумизматов полагает, что монеты чекана Кидары подражают монетам
Шапура II (309–379 гг.), другая видит их прообразом монеты Бахрома V
(420–438 гг.). Столица их, вероятнее всего, располагалась в Балхе, а вла-
дения простирались к северу и югу от Гиндукуша, и к этому времени от-
носится самое раннее упоминание названия Тохаристан, датируемое 383 г.
н. э. (Литвинский, Соловьев, 1985, с. 119). Около середины V в., вероятно,
в период правления Йездигерда II (438–457 гг.), желавшего вернуть свои
восточные владения, кидариты под натиском Сасанидской империи были
вынуждены оставить Тохаристан и отступить в Гандхару (Бичурин, 1950,
с. 264; Zeimal, 1996, с. 119–126; ИТН, 1998, с. 473–474). Та их часть, что оста-
лась в западном Китае, вплоть до X в. еще обитала в горах к западу и юго-
западу от Дуньхуана, пока не была окончательно ассимилирована тибет-
скими племенами цянов (Рерих, 1963, с. 121; Крюков, 1988, с. 240–241).
В археологических комплексах Средней Азии в это время появляется
керамика с неким подобием росписи ангобом темно-красного цвета в виде
кругов, полос, широких скрещенных линий и т. п. Для южных областей
в качестве примера можно привести материалы из недавних раскопок не-
большой крепости Кахрамонтепа в Сурхандарьинской области. В пода-
вляющем большинстве формы сосудов (например, «псевдоарретинские»
чаши), технология производства и оформление гончарной продукции на-
следуют традиции кушано-сасанидского периода. В то же время появля-
ются совершенно новые для юга типы посуды, в том числе лепные сосуды
с потеками краски-ангоба и даже расписные. Роспись наносилась красно-
коричневой краской по высветленной поверхности. Образцы лепной по-
суды, украшенной росписью, представлены не только в Кахрамонтепа,
но и на других синхронных памятниках юга Узбекистана — Айсаритепа,
Хосияттепа, Куевкургане, Зартепа (см.  Пидаев, 1974; Аннаев, 1988,
Абдуллаев, Аннаев, 1990). По керамике время возведения и недолгого

 151
существования Кахрамонтепа можно датировать концом IV – началом
V в. н. э. Результат радиоуглеродного анализа вполне согласуется с пред-
ложенной датой — 390–534 гг. н. э., что соответствует периоду кидарит-
ского владычества.
Рядом с  Кахрамонтепа находится курганный могильник IV–V  вв.
Сарыбанд, первые исследования которого начинал Э. В.  Ртвеладзе.
Под невысокой (до 1 м) каменной насыпью диаметром 10 м была вскрыта
прямоугольно-овальная в плане могильная яма глубиной 0,8 м. Она ори-
ентирована по линии восток–запад и окружена двумя концентрическими
выкладками из камней, диаметр внутреннего круга 3 м. Сверху могила на-
половину закрыта каменной обкладкой в один ряд. Могильная яма оказа-
лась пустой, признаки ингумации или кремации в ней не выявлены, из по-
гребального инвентаря был найден только двуручный красноангобирован-
ный кувшин с лощением и железные изделия — наконечники стрел, фраг-
менты накладок и ножен (Ртвеладзе, 2005, с. 304–305; Сагдуллаев, 2005,
с. 306; с. 42, рис. 13; с. 43, рис. 14). При всей незначительности погребаль-
ного инвентаря важно то, что кувшин из единственного раскопанного за-
хоронения идентичен сосудам, найденным при раскопках Кахрамонтепа.
Тип и конструкция курганов могильника Сарыбанд более всего на-
поминают так  называемые «усуньские» захоронения правобережья
р. Или в Казахстане. Там курганы с каменными кольцами появляются
около III–II вв. до н. э. и с некоторыми изменениями существуют прибли-
зительно до II–III вв. н. э. В течение времени менялось расположение ко-
лец: для раннего периода характерны курганы с кольцами по основанию
насыпи, позже они сменяются курганами с кольцами под насыпью, а с ру-
бежа нашей эры появляются курганы с кольцами внутри насыпи (Акишев,
Кушаев, 1963, с. 240). Именно третий вариант является типичным призна-
ком кургана из могильника Сарыбанд; совпадает также устройство могил —
простые грунтовые ямы прямоугольной или вытянуто-овальной в плане
формы, ориентированные с востока на запад.
В середине V в. вслед за хионитами и кидаритами в Средней Азии по-
являются эфталиты — еще один загадочный народ неизвестного происхо-
ждения, по нумизматическим данным, те же хиониты. В китайских источ-
никах, где они выступают под названием йеда (яда), отражены два мнения
по поводу их истоков: или они одного рода с юечжи, или — «отрасль гао-
гюйского племени», но тут же утверждается, что язык их не похож на жу-
жаньский, гаогюйский или тюркский (Бичурин, 1950, с. 268–269). Вслед
за К. А. Иностранцевым (1876–1941) большинство археологов связыва-
ют с этим народом распространение своеобразного типа захоронений —
в виде наземных (иногда подземных) каменных склепов — курумов, осо-
бенно тщательно исследованных в Ферганской долине (Иностранцев, 1909;
Литвинский, 1972а; 1976, с. 55–56; ИТН, 1998, с. 474, 488–489).
Курумы были найдены и недалеко от могильника Сарыбанд, в южных
предгорьях Байсунских гор, на высоте от 1000 м над уровнем моря. Они об-
разуют отдельные, иногда многокилометровые могильники, охватившие
широкой полосой весь юго-западный Гиссар, включая северный периметр
Сурхандарьинской области, горные районы южной Кашкадарьи и соседние

152
районы Таджикистана. Те из них, что расположены в предгорьях, очень
сильно разрушены, но высоко в горах еще сохранились целые каменные
склепы, хотя давно уже совершенно пустые внутри. Обычно погребения
выглядят как бесформенные каменные насыпи диаметром 9–10 м, высо-
той до 2 м или как овальные или круглые в плане каменные выкладки
диаметром 2–3 м, высотой до 0,5 м. В южных предгорьях Байсунтау из-
вестны три таких могильника: возле селений Омонхона, Туда и Хатак–
Лоилаган 75 . В крупнейшем из них — Лоилагане — в 1973 г. были раско-
паны семь «каменных оград» с признаками обряда кремации, которые
по отдельным немногочисленным находкам ориентировочно датированы
VI–VII вв. (Дуке, 1975, с. 76) 76. Впоследствии датировка могильника была
углублена, по меньшей мере, до IV–VI вв. (Литвинский, Седов, 1984, с. 134;
Болелов, 1994, с. 98; Stark, 2008, с. 274–275).
Из китайской хроники династии Суй (581–618) известно, что жите-
ли Тухоло (Тохаристана) «проживают вперемешку с яда (эфталитами)...
Там в горной пещере живет волшебный конь, каждый год выпасают ло-
шадей около пещеры, после чего обязательно рождаются знаменитые же-
ребята». Те же слова об эфталитах в Тохаристане повторяются в «Новой
хронике государства Тан»: «На севере есть горы Поли, в пещере на южном
склоне их живет волшебный конь. Жители пригоняют к нему кобылиц,
родившиеся жеребята будут потокровными» (Малявкин, 1989, с. 68–69).
Пожалуй, это единственное упоминание в китайских источниках «небес-
ных коней, потеющих кровью» (тяньма), не относящееся к древней и сред-
невековой Фергане. В сочетании с обрядом захоронения в курумах, распро-
странившимся сначала в Фергане, потом в Сурхандарье, этот факт может
служить подтверждением гипотезы Б. А. Литвинского об участии населе-
ния Ферганской долины в сложении эфталитских племен.
Курумы могильников Байсуна, составляющих, по сути, единое погре-
бальное поле, внешне похожи на курганы в Сарыбанде. Нельзя исключать,
что их каменные насыпи — это остатки разрушенных наземных конструк-
ций, и тогда погребальные сооружения Сарыбанда снаружи вообще мало
отличались от наземных склепов могильников Лоилаган, Туда и Омонхона,
от которых ныне остались лишь отдельные груды камней.
В этом типично горском способе захоронения усматривается отчетливое
генетическое сходство, восходящее к погребальной традиции ферганско-
го могильника Дашти Ашти, и, вероятно, правы были те ученые, которые
настаивали на том, что «хиониты, кидариты и эфталиты принадлежали
одному этническому типу, но составляли разные орды с различными пле-
менными названиями» (Пигулевская, 1941, с. 50; Якубовский, 1955, с. 103).
Учитывая аналогии с курганами Семиречья, может быть, справедливо
и другое утверждение А. Ю. Якубовского, назвавшего эти племена потом-
ками геродотовых массагетов 77 (Якубовский, 1955, с. 104). К. А. Акишев по-
лагает, что курганы могильника Бесшатыр правобережья р. Или оставле-
ны саками-тиграхауда (Акишев, Кушаев, 1963, с. 25–87). Б. А. Литвинский

75 ***См. Труды Байсунской научной экспедиции, вып. 2 и 3.

76 ***Далеко не во всех захоронениях могильника есть признаки кремации.
77 У эфталитов, как у массагетов, также была распространена полиандрия.

 153
отождествляет саков-тиграхауда с массагетами, но помещает их в проти-
воположной, западной части Средней Азии (Приаралье–Прикаспий), а сак-
скую культуру Семиречья, не попавшую в сферу внимания Ахеменидской
империи, предположительно относит к сакам-хаумаварга (Литвинский,
1972, с. 172–174). В то же время, высокий головной убор «золотого воина»
в знаменитом кургане Иссык как будто свидетельствует о его принадлеж-
ности к «острошапочным сакам» — «тиграхауда». Нелишне вспомнить
и о находке в том же кургане Иссык самого раннего образчика «неизвест-
ного письма», периодическое появление которого на территории Бактрии–
Тохаристана на рубеже нашей эры и около середины I тыс. н. э. странным
образом совпадает то с приходом юечжи, то с вторжением кидаритов и эф-
талитов (см. Вертоградова, 1982; 1995, с. 33–36).
На дальней периферии письменных цивилизаций Древнего Мира суще-
ствовало немало племен и племенных объединений, оставивших только
свои имена или вовсе не попавших в историю. Конечно, массагеты жили
не только на западе Средней Азии, но и на востоке, в том числе на терри-
тории Синьцзяна, да и был ли в истории Центральной Азии такой период,
когда Восточный и Западный Туркестан были обособлены в культурном
и этническом отношении?
Массагеты Геродота являются потомками туров (tūra) «Авесты», насе-
лявших территорию будущего Туркестана еще в доскифскую эпоху и рас-
пространявших свое влияние далеко за его пределы. Возможно, именно
в «Авесте» содержится некая подсказка относительно генеалогии эфта-
литов–хионитов, когда тур по имени Арчатаспа (Арчасп) недвусмысленно
именуется Hyaona — «хьяуна», т. е. хионит (Gnoli, 1980, с. 120; ИТН, 1998,
с. 248, 634. сноска, 326). Конечно, ожесточенная война между иранским
кави Виштаспой, покровителем пророка Заратуштры, и Арчатаспой, про-
исходившая приблизительно в конце VII – начале VI в., могла быть перео-
смыслена в соответствии с политическими реалиями Сасанидского Ирана
середины I тыс. н. э., но игнорировать ее мы не вправе. Похоже, в кидари-
тах и эфталитах следует видеть далеких во времени, но близких по языку
потомков авестийских туров, в относительной целости сохранивших в го-
рах свои архаичные традиции. В условиях подобного рода им удалось избе-
жать той языковой ассимиляции восточноиранскими народами, которую
испытали их равнинные соплеменники, в том числе население Ферганы
и Семиречья. Если выстраивать генетическую линию кидаритов и эфтали-
тов таким образом, возможно, в будущем удастся придти к единому мне-
нию относительно их происхождения.
Присущая части кугай-карабулакского населения традиция погребе-
ний в каменных склепах распространяется в Ферганской долине с не-
виданным прежде размахом только во II в. до н. э. и так же массово ис-
чезает в VI в. н. э. Культура курумов, как и ее далекий предшественник
Дашти Ашт и, в какой-то степени, Актам, привнесена на территорию до-
лины извне и в уже сложившемся виде. Вероятный источник происхожде-
ния подобного обряда расположен далеко на востоке, в горах и предго-
рьях Тянь-Шаня. В течение многих лет в разных районах Синьцзяна рас-
капывались могильники с аналогичным актамскому и семиреченскому

154
погребальным обрядом. Появляются они примерно на рубеже II и I тыс.
до н. э., и большая их часть перестает функционировать где-то около конца
I тыс. до н. э. Погребения, как правило, коллективные, иногда до 50 чело-
век, обычно совершались в каменном ящике или подземном склепе, окру-
женном одной или двумя выкладками из камней (Debaine-Francfort, 1989,
с. 183–189; Chen & Hiebert, 1995, с. 274–278; Mei & Shell, 2002). В могиль-
нике Чавухугоу (Ch’a-wu-hu-kou) отмечено самое раннее для территории
Китая (X–VII вв до н. э.) появление изделий из железа — кольца и шила
(Di Cosmo, 2002. с. 71). Бронзовые ножи, предметы из камня, тип и мотивы
росписи керамики из погребений Чавухугоу аналогичны тем, что извест-
ны в чустской культуре Ферганы. Эти факты приводятся как подтверж-
дение западных истоков черной металлургии Синьцзяна, привнесенной
на восток если не из самой Ферганы, то при ее посредничестве (Mei & Shell,
2002, с. 229–230).
Вполне возможно, что  технология производства железа пришла
в Синьцзян с запада, но намного более вероятным представляется ее са-
мостоятельное происхождение на основе высокоразвитой бронзолитей-
ной металлургии. С другой стороны, неверна сама постановка вопроса, по-
скольку культуру Ферганы эпохи поздней бронзы и раннего железа нель-
зя рассматривать в отрыве от общности, неотъемлемой частью которой
она всегда являлась. Геолого-минералогическая ситуация Восточного
Тянь-Шаня ничуть не отличается от юго-западной его части, так что если
говорить о появлении железа на востоке Туркестана, то применитель-
но ко всей культуре лепной расписной керамики. Если бы в Синьцзяне
не было собственной основы и традиций черной металлургии, черный ме-
талл отсюда не имел бы той славы, которой он достиг благодаря мастер-
ству своих ремесленников. Для античного мира железо серов станет си-
нонимом превосходства, и каким же должно было быть качество метал-
ла, коль скоро его везли на такие дальние расстояния. Для этого времени
китайские историки отмечают высочайший уровень железоделательного
производства Кучи (Крюков, 1988, с. 282). В средние века Куча обеспечива-
ла черными металлами весь Таримский бассейн, а в Турфане изготавлива-
ли мечи, латы и детали конского снаряжения (Малявкин, 1988, с. 341, 346).
В IX в. лучшие на Востоке сорта стали производились в городе Салман,
где-то за Мавераннахром, в Восточном Туркестане, откуда она в виде
слитков и готового оружия поступала во все страны. Самой качествен-
ной и знаменитой разновидностью булатов «fūladhī» считалась сталь
«salmānī» и два ее подтипа — «bahanāj» или «bahank» и «ruthūth» (Allan,
1979, с. 83–85, 138, табл. 18). Изготавливалась она весьма архаичным, ти-
гельным способом, напоминающим ранние стадии производства бронз
в Северо-Восточном Иране и юге Средней Азии. Археологические призна-
ки тигельной металлургии выявлены в домонгольских слоях средневеко-
вых городов Ферганы и особенно столичном Ахсикете, где производство
стали приобрело невиданные масштабы. В то же время, технология вы-
плавки металлов в тиглях (не только стали, но и латуни) для Ферганской
долины является привнесенной (где-то в IX в.), центр её находился вос-
точнее, в Синьцзяне (см. Папахристу, 2006). В любом случае, это еще один

 155
пример того, что и в средние века сохраняется неразрывная связь Ферганы
и Синьцзяна.
Фулад часто не совсем правильно ассоциируется с так называемой «да-
масской» сталью, изготовленной не металлургическим, а кузнечным спо-
собом из множества свитых и прокованных пластин различной толщи-
ны и плотности. Из-за переливчатого (муарового) узора на поверхности
и по месту основного рынка, города Дамаск, узорчатая сталь получила
обобщающее название «дамаск», как и шёлк сорта «дамаст» или «дама-
скин». На Руси булатные мечи называли харалужными, как и шёлковые
ткани, в чем усматривается указание на место, откуда и от кого эти два про-
дукта поступали — через тюрков-карлуков из Восточного Туркестана
(см. Validi, 1936). На рубеже тысячелетий текстилем и сталью торговали
серы, в середине I тыс. н. э. культура шелководства распространяется на за-
пад и достигает Ирана и Византии, но и в это время, и позже предпочте-
ние отдавали восточной продукции (Лубо-Лесниченко, 1988, с. 384–387).
В распространении технологий, вероятно, не последнюю роль сыграли
эфталиты, владевшие в V в. всей западной частью Таримского бассейна
(Крюков, 1988, с. 264). Археологические раскопки эфталитских памятни-
ков Восточного Притяньшанья не проводились, но западнее, в Ферганской
долине, Б. А. Литвинский исследовал погребальные сооружения, кото-
рые являются составной частью кугай-карабулакской общности и, не-
сомненно, оставлены этим народом (Литвинский, 1972а; Litvinskij, 1986).
Подавляющее большинство курумов относится к III–V вв., из-за их кон-
структивных особенностей все они были разграблены еще в древности,
редко удается найти какие-то предметы, кости или, тем более, целые ко-
стяки. В немногих случаях удалось установить европеоидный тип погре-
бенных, с обычными для эфталитов признаками кольцевой или лобно-
затылочной деформации черепа. В составе погребального инвентаря ха-
рактерны украшения из черного металла, чаще всего кольца и перстни,
иногда подвески и бубенчики удивительно тонкой выделки. Для черного
металла такая высокая степень пластичности характерна для железа вы-
сокой степени очистки, практически химически чистого.
В середине I тыс. н. э. кугай-карабулакская культура исчезает, раство-
рившись в тюркской и восточноиранской согдийской среде, но на севере
Ферганской долины можно видеть ее пережиточные признаки. Возле го-
родища средневекового Папа обнаружен могильник Мунчактепа, состо-
ящий из двух участков. В Мунчактепа I раскопано 14 одиночных захоро-
нений — 9 ямных и 5 подбойных, в одном из подбоев усопший помещал-
ся в камышовый гроб. В Мунчактепа II покойников помещали в склепы,
вырытые в склонах естественных холмов и предназначавшиеся для кол-
лективных последовательных захоронений. Каждый склеп по конструк-
ции напоминает катакомбу и точно так же представляет собой погребаль-
ную камеру с узким проходом-дромосом, который закладывался сырцо-
выми кирпичами. Всего было выявлено девять таких сооружений, в кото-
рых тела умерших лежали на полу или в камышовых гробах, поставлен-
ных в несколько рядов. В склепах среди множества самых разнообразных
вещей была найдена посуда с росписью, хотя считалось, что в Ферганской

156
долине она уже давно исчезла. Могильники Мунчактепа I и II функциони-
ровали в течение длительного времени, с V по VII в. (Анарбаев, Матбабаев,
1998; Матбабаев, 2009). Наверное, не случайно в именах двух правителей
Ферганы этого же времени, известных по китайским письменным источ-
никам, усматривается тохарское слово «walo» — царь, владетель (Beckwith,
1987, с. 211–212).
Краниологический материал из некрополя Мунчактепа представлен
23 черепами европеоидного типа с примесью монголоидности, многие
из них имеют следы искусственной деформации. Показательно, что де-
формированные черепа, которых больше в мужской серии, отличают-
ся брахи- и гипербрахикранией, тогда как черепа без деформации, чаще
женские, характеризуются долихомезокранией (Ходжайов, Мустафакулов,
Матбабаев, 2006, с. 206).
Возможно, многие народы Евразии, перенявшие этот обычай, видели
в нем лишь дань моде, но для этноса, оказавшегося на грани исчезнове-
ния, это был не самый лучший, но единственный способ сохранить физи-
ческий тип предков и, в конечном счете, свой исторический облик. На про-
тяжении тысячелетий они передавали по наследству свои традиции, вос-
ходящие, по меньшей мере, к эпохе раннего энеолита. Для тохаров од-
ним из главных обычаев было изготовление лепной посуды с росписью
и специфический обряд захоронения в сырцовых или грунтовых склепах
(заброшенных помещениях). Для родственных им туров-массагетов глав-
ным признаком является подбойно-катакомбная (наряду с обычной ям-
ной) конструкция могил на равнине, в предгорьях и горах строились ка-
менные склепы — те же катакомбные домики.
Со временем прекратил свое существование туранский язык, последни-
ми носителями которого могли быть кидариты и эфталиты, и, вероятно,
тогда же исчез тохарский А. В Западном Туркестане туранский язык пол-
ностью растворился в восточноиранской среде, оставшиеся в Китае его но-
сители — «сяо юечжи» были поглощены гуннскими и тибетскими пле-
менами, в то время как последние носители последнего тохарского язы-
ка были полностью ассимилированы тюркскими народами, прежде всего,
предками современных уйгуров. Оставшиеся потомки прежних народов
смешались друг с другом, рассеялись по территории Центральной Азии,
окончательно растворяясь в иноязычной среде. Из древнейших языков
Евразии на территории Восточного Туркестана еще какое-то время сохра-
нялся только тохарский В, продлению жизни которого, вероятно, немало
способствовала буддийская монастырская система 78.
Трудно представить, что X в. еще существовал такой архаичный индо-
европейский язык, как, впрочем, и последняя в Евразии археологическая
культура с расписной керамикой. Можно вспомнить, что посуда такого
типа в Средней Азии существует с перерывами где-то до середины XII в.
н. э., и её периодическое появление обычно связано с передвижением пле-
мен из Восточного Туркестана.

78 Надо полагать, появление в раннем средневековье буддийских храмов на Иссык-Куле и в Куве

(Южная Фергана) не обошлось без участия тохаров.

 157
 Последнее по времени проявление культуры лепной расписной кера-
мики в Западном Туркестане относится к рубежу X–XI вв., когда основан-
ный в Восточном Туркестане Караханидский каганат, свергнув династию
Саманидов, подчинил своей власти Мавераннахр. В самом начале XI в.
во всех восточных областях Средней Азии вдруг снова, как и 2000 лет на-
зад, появляется лепная расписная посуда, что не поддается никаким раз-
умным объяснениям. Более того, возникла даже мода на подобную про-
дукцию, и городские ремесленники украшали росписью сосуды, изготов-
ленные на гончарном круге. Все становится на свои места, если мы вспом-
ним, что последние по времени тохарские тексты в Синьцзяне датиру-
ются X и, вероятно, даже XI в. (Carling, 2005, с. 47–48), и тогда, конечно,
столь неожиданное возобновление традиции расписной керамики свя-
зано с вольным или невольным переселением в Среднюю Азию потом-
ков исторических тохаров. Какая-то их часть, даже потеряв письменный
язык, могла помнить родную речь и помнить основную лексику тохарско-
го В еще в XI–XII вв., потому что для этого времени еще заметны призна-
ки присущей тохарам культуры, хотя и угасающей. Этот народ, создав-
ший когда-то уникальную и крайне консервативную культуру и в течение
многих столетий строго придерживавшийся ее канонов, уже даже поте-
ряв, наверное, свой родной язык и находясь на грани полного исчезнове-
ния, сумел сохранить последнее из того, что досталось ему в наследство
от предков — древнейшие и весьма своеобразные технологические прие-
мы. Одновременно с расписной керамикой в Средней Азии около середи-
ны XII в. совершенно исчезает технология тигельной металлургии высо-
кокачественных сталей, и те булаты, которые увидели европейцы в новей-
шее время в Индии и Иране, не идут ни в какое сравнение с древними об-
разцами, секрет подлинного булата был утрачен навсегда. Однако глав-
ным и древнейшим проявлением исторической памяти тохаров и непре-
менным атрибутом их культуры во все времена всё-таки было изготовле-
ние лепной расписной керамики.

158
Глава III.

Прототохары и индоевропейская проблема

Присущий нашему времени переизбыток информации привел к одно-

стороннему, узкоспециальному методу ведения научных исследований,
и Средняя Азия в каком-то смысле оказалась вне поля зрения ведущих
специалистов по индоевропейской проблеме. Но коль скоро предполага-
ется присутствие тохаров на этой территории с древнейших времён, тре-
буется разъяснение, каким образом это согласуется с основными положе-
ниями сравнительного языкознания и гипотезами о расселении носите-
лей индоевропейских языков.
В конце XIX в. сложилось деление языков индоевропейской семьи
на две основные группы: восточную с оглушёнными согласными (satəm)
и западную с преобладанием звонких согласных (centum). К группе кен-
тум относятся современные германские, романские, кельтские и грече-
ский языки, к группе сатем — балтские, славянские, индийские, иран-
ские и армянский. Оглушение согласных или палатализация — процесс
относительно поздний, многоступенчатый, растянувшийся во времени
на многие столетия и, как предполагалось, охвативший исключительно
диалекты восточной географической группы (см. Дьяконов, 1982, с. 4–11;
Gamkrelidze, 1999). После обнаружения рукописей на тохарских языках
основы данной классификации были основательно потревожены, посколь-
ку территориально самый восточный тохарский язык оказался принадле-
жащим группе кентум. Последующие исследования показали, что в язы-
ках сатем имеются черты, присущие группе кентум, и наоборот. В отдель-
ные исторические периоды языки обеих групп часто располагались в тес-
ном соседстве друг с другом и, естественно, активно взаимодействовали
(см. Иванов, 2004, с. 56). Конечно, классификация кентум–сатем продол-
жает сохранять своё значение до сих пор, но стало понятно, что процесс
сатемизации произошёл не на восточной периферии индоевропейского
ареала, а где-то в его центре. Отсюда проистекает настойчивое стремле-
ние лингвистов видеть центр индоевропейской общности ближе к центру
Евразийского континента.
Мнение археологов по этому вопросу единством не отличается, и об-
условлено это, прежде всего, невозможностью охватить все разнообра-
зие археологических данных по огромному пространству — от Атлантики

 159
до Тихого океана и от Урала до Индийского океана. Предпочтение отдает-
ся той сфере деятельности и тому информационному полю, в пределах ко-
торого находится тот или иной исследователь. Изначально прародина ин-
доевропейцев помещалась в области распространения языков более древ-
ней, кентумной группы — в Северной, Центральной или Южной Европе.
Убежденными приверженцами этой теории были и остаются многие из-
вестные ученые, рассматривающие европейское пространство как некий
изолированный остров, из которого впоследствии вышли предки восточ-
ных индоевропейцев, в том числе тохаров (см. Bosch-Gimpera, 1961; Devoto,
1962; Georgiev, 1981; Hamp, 1990; Häusler, 2002, 2003, 2003a; Makkay, 1992,
2003; Polomé, 1990, 1990a). По их мнению, культуры Европы с эпохи нео-
лита развивались строго последовательно и, сменяя друг друга, сохрани-
ли абсолютную преемственность, при этом главная роль обычно отводит-
ся культуре линейно-ленточной керамики (Linear Pottery, Bandkeramik).
В последнее время предпринимаются попытки доказательства присут-
ствия протоиндоевропейского населения в Европе уже в эпоху палеолита,
в обоснование чего приводятся данные топонимики (Villar, 2006). Даже до-
пуская фантастическое допущение о сохранении древних названий на про-
тяжении десятков тысячелетий, досадно, что на карте распространения
топонимической группы ars- отсутствует самоназвание тохарского А язы-
ка «ārsí» (Villar, 2006, с. 458).
Решительная смена вектора расселения предков европейцев с западно-
го на восточный произошла благодаря М. Гимбутас — наследнице идей
В. Гордон Чайлда (Childe, 1957), выпустившей свои, без преувеличения,
энциклопедические исследования по данной теме (Gimbutas, 1956, 1961,
1965). М. Гимбутас собрала и представила весь комплекс археологиче-
ских культур, присущих, по её мнению, европейцам эпохи бронзы со свой-
ственным им типом жилища, инвентаря и особым обрядом захоронения.
Главным признаком является подкурганный способ погребения, по кото-
рому все они были объединены под общим названием «курганная культу-
ра». Начало «курганной культуры» связывается с территорией Северного
Причерноморья и Прикаспия и усматривается в комплексе Хвалынск —
Средний Стог II. Отсюда тремя последовательными волнами в 4400–4200,
3400–3200 и 3000–2800 гг. до н. э. индоевропейцы расселились на запад
(и восток), ассимилировав своих предшественников в Старой Европе, го-
воривших на диалектах иных языковых семей. Первая волна усматривает-
ся в продвижении племен среднестоговско-хвалынской общности. Вторая
волна знаменуется появлением и распространением культуры шаровид-
ных амфор (Globular Amphora, Kugelbauchamphore), третья связана с ям-
ной культурой (Pit Grave, Ocher Grave Culture), давшей начало культурам
шнуровой керамики или боевых топоров (Corded Ware, Schnurkeramik)
(Gimbutas, 1997, с. 240–261).
Со времени появления и до сих пор «курганная теория» подверглась
шквалу критики: и за искусственность построения «курганной культу-
ры», и за множество неточностей, и за натянутость некоторых авторских
выводов. Тем не менее, трудно представить развитие индоевропеисти-
ки без вклада М. Гимбутас, наверное, первого системного исследования

160
подобного рода. Не может критиковать положения М. Гимбутас только ле-
нивый, и иногда критика доходит до полного абсурда. Например, убежден-
ный сторонник автохтонного индоевропейского развития в Европе с эпо-
хи палеолита М. Алинеи утверждает, что подкурганные захоронения при-
сущи исключительно алтайским племенам, да и само слово «курган» яв-
ляется тюркским по происхождению, на основании чего вся «курганная
культура» (среднестоговская и ямная) объявлена тюркской по происхо-
ждению (Alinei, 2003, с. 205–206).
Ещё одной, внешне привлекательной и очень популярной среди некото-
рых археологов является версия локализации индоевропейской прароди-
ны в Анатолии, основой которой послужило открытие такого выдающегося
памятника как Чатал-Гююк (Çatal Hüyük) (Мелларт, 1982, с. 83–96). С глу-
боким знанием дела эту гипотезу отстаивает К. Ренфрю, чему немало спо-
собствуют данные об истоках производящего хозяйства, новейшие гене-
тические исследования и очевидная связь неолитических культур Малой
Азии и Европы (Ренфрю, 2002; Renfrew, 1987, 1989, 1990, 1992, 1997, 2000,
2002, 2002a, 2003). Тем не менее, нужно заметить, что для эпохи бронзы
коренными народами Малой Азии были хатты и хурриты — люди, гово-
рившие на западно-севернокавказских языках, и первые индоевропейцы,
носители анатолийских диалектов, являлись здесь пришлым населением
(см. Mellaart, 1981; Иванов, 1989; Gamkrelidze, 1989).
Дробное археологическое обоснование точка зрения К. Ренфрю получи-
ла в работах В. А. Сафронова (и его последователей), который на конкрет-
ных материалах убедительно показал, с какими именно культурами свя-
зана миграция древнего населения из Анатолии на Балканы, в Подунавье
и Центральную Европу (Сафронов, 1989; см. также: Григорьев, 1999;
Николаева, 2009). Автор выстраивает ряд точных аналогий между мате-
риалами анатолийских памятников и культуры Винча (Vinča), которой
В. А. Сафронов отводит роль основы всей индоевропейской цивилизации,
даже с зачатками собственной письменности 79. В дальнейшем, по мнению
автора, происходит трансформация культуры Винча в культуру Лендьел
(Lengyel), а затем в культуру воронковидных кубков (Funnel Beaker Culture,
Trichter-Becher-Kultur) (Сафронов, 1989, с. 64–71) 80.
Насколько эволюционная последовательность культур Винча  —
Лендьел — КВК соответствует действительности, лучше знают европей-
ские археологи, но те, кто работает на востоке Европы и особенно в Азии,
не видят признаки распространения перечисленных культур на восток.
В этом смысле все-таки более убедительной выглядит версия о прароди-
не индоевропейцев в причерноморско-прикаспийских степях. К настоя-
щему времени к ней склоняется, пожалуй, большинство археологов, раз-
вивших и, если можно так сказать, усовершенствовавших «курганную те-
орию», пусть даже и не согласных с другими её положениями (см. Mallory,
1989, 1990, 1996, 1997, 1997a; Mallory & Adams, 1997; Mallory & Adams, 2006;

79 По поводу древнейших признаков «письменности» на Балканах и, в частности, в культуре Винча

см.: Вайман, 1994.
80 Вполне вероятно, что В. А. Сафронов столь убедительно показал миграцию из Анатолии в Европу
носителей не индоевропейских, а севернокавказских языков.

 161
 Mallory & Mair, 2000; Anthony, 1986, 1989, 1991, 2007; Кузьмина, 1997, 2000,
2004, 2005, 2008). Однако, как честно признает один из сторонников
«причерноморско-прикаспийской» версии: «Ни одна из этих гипотез не яв-
ляется абсолютно убедительной. Хотелось бы подчеркнуть, что я лично
считаю причерноморско-прикаспийскую гипотезу не наилучшей, но лишь
“наименее худшей” из всех» (Мэллори, 1997, с. 79). Часто вместо понятия
«индоевропейская прародина» и в чем-то даже отрицая его право на суще-
ствование, археологи со вполне понятной осторожностью предпочитают
употреблять термин «циркумпонтийская провинция», что как бы сближа-
ет «анатолийскую» и «причерноморско-прикаспийскую» теории (Мерперт,
1988; Черных, 1988). В принципе, той же точки зрения придерживается
и Э. Шеррат (Sherratt, 1988, 1990, 1999, 2003; Sherratt A., Sherrat S., 1988).
Каждая из сторон подкрепляет свою гипотезу данными биоархеологии,
палеоботаники и палеозоологии. Последователи «анатолийской гипоте-
зы» ссылаются на работы М. Звелебила о зарождении агрокультурных
традиций на Ближнем Востоке и последующем привнесении их в Европу
(Zvelebil, 1986, 2002; Zvelebil M., Zvelebil K., 1988, 1990), приводят аргумен-
ты генетиков о миграции древнеевропейского населения из Юго-Западной
Азии (Cavalli-Sforza, Menozzi, Piazza, 1994, с. 291). Сторонники «понтийско-
прикаспийской гипотезы» указывают на тот факт, что именно в степях
Евразии происходило одомашнивание лошади, и началось оно, по мень-
шей мере, 5000 лет назад и даже еще раньше (Ludwig et al, 2009, с. 485;
Ковалевская, 2009). Первые настаивают на том, что древнейшие индоев-
ропейцы — это прирожденные пахари, строители и созидатели, другие
утверждают, что они были конными воинами, скотоводами и охотника-
ми. Крайняя полярность подобного деления несколько настораживает,
возникает ощущение некоей искусственности 81. В целом же обе гипоте-
зы, и «анатолийская», и «понтийско-прикаспийская» (как и все прочие),
вполне логичны и последовательны, но каждая из них была бы еще луч-
ше, если бы тохарских языков не существовало вовсе.
Надо заметить, что Средняя Азия, хотя и расположена восточнее, пра-
вее двух основных гипотетических «прародин», не выпадает из общего
контекста, касается ли это распространения коневодческих, земледель-
ческих или каких-то иных традиций. Расположение в центре континен-
та само по себе подразумевает выдвижение на ее территорию индоевро-
пейских народов и языков уже в глубокой древности, но чаще в публика-
циях на эту тему под штриховкой или стрелками на картах подразуме-
вается только направление проходивших здесь миграций. Тем не менее,
возвращаясь к теме об истоках и распространении земледелия, информа-
ция по этому вопросу из Средней Азии существует и, как представляется,
она заслуживает самого пристального внимания.
Разумеется, само по себе владение земледельческими навыками во-
все не является прерогативой исключительно индоевропейских народов,
но способы обработки земли и, особенно, типы пахотных орудий у разных

81 Не  все  арабы  — бедуины и  не  все  арабы  — феллахи, так  же  как  не  все  тюрки  — скотоводы,
и не все из них — земледельцы.

162
народов могут существенно различаться. В этом смысле выделяется статья
Ю. А. Краснова, посвященная истокам пашенного земледелия в Восточной
Европе и типам пахотных орудий. По формально-типологическому мето-
ду автор выделяет две основных разновидности пахотных орудий эпохи
бронзы — грядильные кривогрядильные рала и однорукояточные пря-
могрядильные рала. Первые были распространены на Ближнем Востоке,
Восточном Средиземноморье и прилегающих областях Южной Европы,
откуда затем проникают в Западную и Северную Европу. Вторые, однору-
кояточные прямогрядильные рала, появляются на юго-западе Средней
Азии, откуда распространяются в Индию, Синьцзян, Южную Сибирь, Туву,
Монголию и, через Восточный Прикаспий, в Восточную Европу, где они за-
фиксированы в материалах ямной культуры (Краснов, 1980, с. 19–23).
В чем-то это подтверждает точку зрения М. Гимбутас о «старой», доиндо-
европейской Европе, где до прихода индоевропейских племен с Востока
обитали земледельцы, использовавшие, как показал Ю. А. Краснов, гря-
дильные кривогрядильные рала. «Новые» европейцы принесли с собой
и новый тип пахотных орудий — однорукояточные прямогрядильные рала,
и с тех пор обе разновидности сосуществовали в Европе вплоть до относи-
тельно недавнего времени.
Материалы из Средней Азии в контексте индоевропейской проблемы
привлекаются и в исследованиях по древнему ковроткачеству, текстиль-
ным орнаментам и их взаимосвязи с индоевропейской метрической систе-
мой стихосложения. В одной из статей по этому вопросу вновь упоминает-
ся о находке специального ножа для изготовления ковров в женском по-
гребении могильника Сумбар в Юго-Западном Туркменистане и указыва-
ется на имеющиеся в том же регионе этнографические параллели (Tuck,
2006, с. 540, 544). В результате автор, Э. Так, приходит к следующему за-
ключению: «Apparently, communities of the proto-Indo-European homeland
already possessed developed systems of patterned textile production prior
to the periods of migration associated with the spread of the Indo-European
languages. As these populations settled in regions of Anatolia, Central Asia,
India, and western Europe, they could well have preserved a custom associated
with textile production whereby numerically organized design information
was retained by weavers through number-based systems of chant or songlike
mnemonic devices ancestral to the singing of Homer’s nymphs and the songs
of Central Asia and Northern India witnessed in the modern era» (Tuck, 2006,
с. 547). В этой связи можно напомнить, что геоксюрский «ковровый» стиль
росписи керамики сложился в Юго-Западном Туркменистане и Северо-
Восточном Иране задолго до появления здесь андроновских племен.
Лингвисты, в отличие от археологов, более строги в своих выводах по по-
воду раннего присутствия индоевропейского населения в Средней Азии.
Судя по лексическим заимствованиям, общеиндоевропейская общность
до своего распада располагалась в тесном соседстве с ареалами распростра-
нения семитских, южнокавказских (картвельских) и севернокавказских
праязыков (см. Гамкрелидзе, Иванов, 1984). Исходя из этого твердо уста-
новленного факта, Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов предложили свою вер-
сию локализации «индоевропейской прародины»: «В пределах Ближнего

 163
Востока, вероятнее всего, в областях на северной периферии Передней
Азии, т. е. к югу от Закавказья до Верхней Месопотамии» (Гамкрелидзе,
Иванов, 1980, с. 23). В качестве возможного археологического эквивален-
та протоиндоевропейскому единству предполагается, видимо, в силу сво-
ей явной чужеродности в ряду других культур Месопотамии, неолитиче-
ская халафская культура (Гамкрелидзе, Иванов, 1980, с. 24). Из Северной
Месопотамии основная часть протоиндоевропейского населения ушла
через Среднюю Азию на север, обогнув Каспийское море, обосновалась
во «вторичной прародине» — прикаспийско-причерноморских степях,
откуда впоследствии расселилась по Восточной, а затем и по Западной
Европе (Гамкрелидзе, Иванов, 1981). С учетом ареальных связей кентумно-
го тохарского праязыка, пожалуй, только Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов
наиболее убедительны в части того, каким образом прототохары оказа-
лись так далеко на востоке.
Критика «месопотамской гипотезы», в первую очередь, со стороны
археологов, сравнима с той, что выпала на долю М. Гимбутас. Многие
среднеазиатские археологи, впервые читая фундаментальный труд
Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванова, испытали некоторое недоумение, даже
разочарование. Уже с VI тыс. до н. э. территория Восточного Прикаспия
и Приаралья была заселена родственными племенами кельтеминарской
и айдаболской культур, южнее, в предгорьях Копетдага, находился ареал
джейтунской культуры. Казалось бы, никаких признаков миграций в эпо-
ху неолита просто нет.
С жесткой критикой гипотезы Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванова высту-
пили многие ученые (см. например: Лелеков, 1982, 1987; Дьяконов, 1982а,
1982б). В отзывах выдающегося ученого И. М. Дьяконова содержится глу-
бокий лингвистический и общеисторический анализ основных положе-
ний новой теории и, в частности, мнение о том, что в V–III тыс. до н. э. ни-
каких миграций вообще не было, а «было постепенное растекание из еди-
ного центра во все стороны» (Дьяконов, 1982б, с. 17). Также И. М. Дьяконов
полагает невероятным сосуществование на ограниченной территории
Закавказья сразу трех языковых прасемей: картвельской, севернокав-
казской (состоящей из хуррито-урартско-дагестанской и хаттско-абхазо-
адыгской ветвей), и индоевропейской. По мнению автора, центр прото-
индоевропейской общности находился в Балкано-Карпатском регионе
(Дьяконов, 1989б, с. 13–14, с. 22, рис. 1).
Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов учли замечания И. М. Дьяконова,
но, тем не менее, остались на прежней позиции, полагая, что диалек-
ты индоевропейского праязыка распространились из «ареала Северной
Месопотамии, пограничного с Восточной Анатолией — Исторической
Арменией (юго-восточной частью современной территории Турции)
и Северо-Восточной Сирией» (Гамкрелидзе, Иванов, 1984; Gamkrelidze,
1990, 2000; Иванов, 1997, 2004). Действительно, ареальную близость про-
тоиндоевропейцев и протокартвелов отрицать невозможно (см. Klimov,
1991), как нельзя игнорировать и тесные контакты протоиндоевропейско-
го и протосевернокавказского языковых единств, приходящиеся, по мне-
нию С. А. Старостина, уже на начало V тыс. до н. э. (Старостин, 1988, с. 154).

164
Вероятно, поэтому И. М. Дьяконов частично изменил свою точку зрения,
поместив теперь индоевропейскую прародину восточнее — в Малой Азии
(Чатал-Гююк), с последующей миграцией через Балканы и Дунай, что в це-
лом согласуется с мнением К. Ренфрю (Diakonov, 1990, с. 57–58). В резуль-
тате вопрос о месте среднеазиатских археологических культур в процессе
расселения протоиндоевропейцев и прототохаров остался открыт, а тер-
ритория Восточного Прикаспия и Приаралья перестала рассматриваться
как транзитная миграционная зона.
Существует еще одна, надо сказать, довольно убедительная систе-
ма доказательств в пользу первоначального мнения Т. В. Гамкрелидзе
и В. В. Иванова о миграции основной части протоиндоевропейских наро-
дов через Среднюю Азию. Дж. Николс проследила траектории лексиче-
ских заимствований в различные индоевропейские языки и путём непро-
стых математических расчётов вычислила эпицентр (локус), в котором,
по ее мнению, начался распад общеиндоевропейского языка на отдельные
диалектные группы (Nichols, 1997, 1998). По мнению автора, наибольшее
количество раннего пласта заимствований и структурных изменений ис-
пытали языки, располагавшиеся на границах общеиндоевропейского аре-
ала — греческий, хеттский, германский и кельтский. И наоборот, языки
с минимальными свидетельствами контактов располагались ближе (если
не в самом центре) локуса ареала индоевропейской семьи. В этом смыс-
ле балто-славянский праязык представляет собой наиболее консерватив-
ную группу, до относительно недавнего времени практически не имев-
шую контактов с носителями неиндоевропейских языков (Nichols, 1998,
с. 253–254). Соответственно, локус протоиндоевропейской языковой общ-
ности Дж. Николс предположительно помещает в Среднеазиатском меж-
дуречье (Юго-Восточном Приаралье), распад и расселение ее произошло
приблизительно в 3700–3300 гг. до н. э. (Nichols, 1997, с. 135, fig. 8.7, с. 139;
1998, с. 232, fig. 10.5).
Е. Е. Кузьмина назвала теорию Дж. Николс неудачной попыткой «возро-
дить оставленную в XIX в. локализацию ИЕ-прародины в Средней Азии».
По мнению автора, расположенная в месте предполагаемого «локуса» кель-
теминарская культура принадлежала охотникам и рыболовам, «и никаких
следов миграции на запад через Урал нет» (Кузьмина, 2000, с. 5; 2005, с. 387).
С такой установкой никак нельзя согласиться. Следы расселения и про-
движения прикаспийских племен в обход Каспия выявлены еще для эпо-
хи мезолита. По распространению наконечников кельтеминарского типа
А. В. Виноградов, на работы которого ссылается Е. Е. Кузьмина, определил
расширение ареала культуры в неолите не только в Зауралье, но также да-
леко на северо-запад — в Приуралье и Саратовское Поволжье (Виноградов,
1979б; 1981, с. 164). О каком присваивающем типе хозяйства может идти речь,
если сама Е. Е. Кузьмина вместе с А. В. Виноградовым исследовала литей-
ные формы для тесловидных бронзовых топоров из кельтеминарской сто-
янки во Внутренних Кызылкумах (Виноградов, Кузьмина, 1970). Более того,
при раскопках поздненеолитической стоянки Аякагитма недавно были най-
дены кости домашней коровы, овцы, козы и свиньи; с большой долей осто-
рожности отмечаются даже признаки одомашнивания верблюда и лошади

 165
(Szymczak, Khudzhanazarov, 2006, с. 235; Бруне, 2006, с. 205). То, что кельте-
минарцы уделяли повышенное внимание рыболовству и охоте, так это во-
обще очень характерно для населения Евразии от мезолита до эпохи ран-
него железа, даже при наличии вполне развитого земледелия и скотовод-
ства (см. O’Connell, Levine, Hedges, 2003) 82.
Отрицая признаки миграционных процессов в Среднеазиатском между-
речье, не следует забывать, что кельтеминарская культура сама является
продуктом выходцев с юга. Постепенно они освоили невероятную по раз-
маху территорию в самом сердце Евразии — не так, как это изображено
на карте Г. Н. Матюшина — размером с Хорезмскую область (Matyushin,
2003, с. 386, рис. 24.11), а во много раз больше. Может быть, для неолита
уместнее говорить не о миграциях-переселениях, а плавном поэтапном
расселении, но внезапное исчезновение кельтеминарской культуры вслед-
ствие экологической катастрофы около середины III тыс. до н. э. подразу-
мевает скорый по историческим меркам исход населения, что может озна-
чать только миграцию.
Невероятно, каким образом при понимании тесных параллелей прика-
спийских материалов с днепро-донецкими, хвалынскими, афанасьевски-
ми, фатьяновскими и балановскими археологическими комплексами уда-
валось так долго игнорировать кельтеминарскую культурно-историческую
общность. Ареал ее на пике своего развития как минимум вдвое превы-
шал, к примеру, центрально-европейскую культуру линейно-ленточной
керамики и простирался от Урала на севере до Копетдага и Северного
Афганистана на юге, склонов Алтая на востоке, Каспия и Поволжья на за-
паде. Тяжело осознавать, что единственное объяснение подобного прене-
брежения кроется исключительно в заданности прафинно-угорской атри-
буции кельтеминарской культуры.
Между тем, специалисты по истории и археологии народов уральской
языковой семьи, отдавая должное южным влияниям, не находят основа-
ний для включения кельтеминарской культуры в круг финно-угорских
или самодийских (Седов, 1992). Ядро уральской общности располагалось
на Урале и в Западной Сибири, со временем народы, ее составляющие, про-
двинулись на северо-запад, до Скандинавии, и на юго-восток, до Енисея,
где с древнейших времен тесно контактировали с носителями алтайских
праязыков. Археологически финно-угры и самодийцы представлены куль-
турами ямочно-гребенчатой, гребенчато-ямочной и текстильной керами-
ки (Напольских, 1997, с. 161–163; 179–183, рис. 7; Косарев, Кузьминых, 2001;
Цетлин, 1988).
Сходным образом специалисты по  дравидским или, шире, эламо-
дравидским языкам не поддерживают старую, ничем не обоснованную
гипотезу о протоэламитской или протодравидской атрибуции средне-
азиатских археологических культур. Эламо-дравидское языковое един-
ство, существовавшее на Среднем Востоке, распалось не позднее V–IV тыс.
до н. э., после чего в период с IV по II тыс. до н. э. дравидские праязыки

82 Возможно, этим объясняется в некоторой степени «сакральное» отношение современных европей-

цев к охоте и, особенно, рыбалке.

166
распространились на восток — в Южную Азию (см. Бонгард-Левин, 1979,
1981; Бонгард-Левин, Деопик, 1957; Пейрос, Шнирельман, 1992; Il’yin,
Diakonoff, 1991, с. 222–227; Allchin & Allchin, 1997). Условно прародина
дравидов локализуется на территории Индостана, в Северном Пенджабе
(Бонгард-Левин, Гуров, 1988, с. 65).
Не  было и  нет  никаких оснований для  соотнесения Джейт уна,
Кельтеминара и производных от них археологических культур с такими
языковыми семьями как семитская, северно-кавказская, картвельская
(Дьяконов, 1958, 1967) или, скажем, алтайская и сино-тибетская (Van Driem,
1998). Означает ли это, что джейтунцы и кельтеминарцы были реликто-
вым населением, говорившим на одном из праязыков, по классификации
В. М. Иллич-Свитыча, западно-ностратических (афразийский, картвель-
ский, индоевропейский) или восточно-ностратических (эламо-дравидский,
уральский, алтайский)? Для этого также нет оснований, да и само суще-
ствование ностратических языков уходит вглубь тысячелетий и, надо по-
лагать, относится к верхнему палеолиту.
Тогда, т. е. в эпоху верхнего палеолита, на территории Средней Азии
уже происходило соприкосновение двух культурно-исторических тради-
ций. Запад Средней Азии, Иран, Афганистан и Туркменистан входили
в средиземноморско-африканскую культурную область, восточные рай-
оны Средней Азии составляли часть сибирско-монгольской, восточноа-
зиатской провинции. Эта тенденция сохранилась и в мезолите: на равни-
нах юга и в предгорьях Копетдага развивалась микролитическая техника,
на севере и в горных областях по-прежнему продолжалась сибирско-
монгольская традиция.
Именно в это время, как утверждает Н. Д. Андреев, примерно в конце
позднего палеолита – раннем мезолите произошло обособление праиндо-
европейской семьи (Андреев, 1986, с. 277). И судя по археологическим ма-
териалам, с учетом древних ареальных связей между языками внутри се-
мьи и вне ее, есть все основания видеть на территории Средней Азии при-
знаки расселения носителей праиндоевропейских диалектов. Для этого
придется еще раз, но уже с учетом данных лингвистической науки рассмо-
треть в хронологическом порядке происхождение, перемещение и взаи-
мосвязь археологических культур Средней Азии и сопредельных регионов.

В мезолите или, как теперь принято говорить, докерамическом неолите

на территории юго-запада Средней Азии, Северного Ирана и Северного
Ирака существовало два локальных варианта, по сути, одной культурной
общности.
Первый вариант объединяет материалы памятников прибалханской
группы — Дамдамчешме II, Джебел, Каскырбулак и нижних горизонтов
пещер Гарикамарбанд (Белт), Хоту в Северном Иране. При раскопках этих
памятников были обнаружены кости домашних коз и овец, что свидетель-
ствует о скотоводческой направленности хозяйства.
Второй вариант включает материалы памятников т. н. каспийской зар-
зийской группы — нижние слои Дамдамчешме I и Кайлю, слой IV (верх)
Дамдамчешме II, Ходжасу I на юго-западе Средней Азии и Шанидар,

 167
Зави-Чеми-Шанидар, Карим-Шахир, Джармо в Иракском Курдистане
к востоку от г. Киркук. В каменной индустрии наследует зарзийскую тра-
дицию, отличается преимущественно земледельческим укладом.
Как представляется, обособление в X–IX тыс. до н. э. двух указанных ва-
риантов отражает начало деления единой прежде индоевропейской семьи
на две диалектные общности, и, судя по дальнейшему развитию культур,
далекие предки тохаров входили во вторую, каспийскую группу.
В X–VII тыс. до н. э. происходит постепенное расширение ареала куль-
турной общности, отразившееся в появлении пластинчатой техники
расщепления камня и изделий геометрической формы на обоих бере-
гах Амударьи на востоке, на стоянках староречий Заравшана на северо-
востоке и на Южном Урале на севере. В последнем случае движение вы-
ходцев с юга происходило, похоже, и через Кавказ, и через Среднюю Азию.
На всех трех направлениях они вступали в контакт с носителями сибирско-
монгольской эпипалеолитической традиции галечной техники расщепле-
ния камня, иногда, как на Южном Урале, полностью растворяясь в мест-
ной среде. В принципе, это одно из самых ранних археологических сви-
детельств о контактах предполагаемых протоиндоевропейцев с предста-
вителями прауральской (север), праалтайской (северо-восток) и, вероят-
но, протоэламо-дравидской (юг и восток) языковых семей.
На западе ареал историко-культурной общности тесно соприкасался
с культурой, представленной замечательными памятниками Чейеню-
Тепеси, Невали Чори, Гёбеклы-тепе, Гюрчу-тепе, Бойтепе, Кафер-Гююк
и др., датирующимися в интервале между 8700 и 5500 гг. до н. э. (Schmidt,
2000; Pustovoytov, 2006; Антонова, Литвинский, 1998; Корниенко, 2005).
Расположены они  в  среднем течении р.  Евфрат на  территории Юго-
Восточной Турции, между древнейшими поселениями Западного Леванта
и упомянутым выше Чатал-Гююком, т. е. в той зоне, которая, согласно
«анатолийской гипотезе», считается ядром протоиндоевропейской пра-
родины. В действительности материалы этих памятники свидетельству-
ют если не о прямом притоке населения из Леванта, то о сильнейшем
влиянии натуфийской, афроазиатской в языковом отношении культуры,
созданной, в числе прочих, предками семитских народов (см. Bar-Yosef,
2002). Однако близкие аналогии между анатолийскими памятниками
и шулавери-шомутепинской неолитической культурой Закавказья, веро-
ятно, позволяют думать о принадлежности всех перечисленных памят-
ников к севернокавказской, а также, вполне возможно, картвельской пра-
языковой общности. В отношении перекрестных языковых связей роль
Верхней Месопотамии трудно преувеличить, и протоиндоевропейская
Джармо на севере Ирака, хоть и находится восточнее р. Тигр, тоже явля-
лась частью этого «месопотамского узла».

В последующую эпоху от первой, прибалханской общности отделилась

айдаболская культура, занявшая территорию Восточного Прикаспия
и продвинувшаяся затем на север до Устюрта. Из второй, каспийской
общности в неолите выделились кельтеминарская культура, занявшая
северные территории до Приаралья, и культура «красной расписной

168
керамики» в Южном Туркменистане и Северном Иране. В свою очередь,
в Кельтеминаре наметились три локальных варианта, а внутри культу-
ры «красной расписной керамики» произошло обособление восточной
(Джейтун, Санги Чакмак) и западной (Тепе Заге, Чешме Али, Сиалк) ее ча-
стей. На юге индоевропейской общности или, по В. В. Иванову, конфедера-
ции, под явным влиянием месопотамских культур получила распростране-
ние традиция изготовления расписной керамики. В северной части, заня-
той племенами кельтеминарской и айдаболской культур, при всем сходстве
мотивов, наносился прочерченный и зубчатый орнамент, хотя для ранней
стадии известны также случаи росписи. Этот факт делает невозможным
соотнесение раннеиндоевропейского или какого бы то ни было иного эт-
нического сообщества с одним, абсолютно единым для всех типом кера-
мики, что, к примеру, сводит на нет саму суть небезызвестной дискуссии
о приоритете расписной или серой керамики. Истоки всех составляющих
указанной культурно-исторической общности, так или иначе, восходят
к докерамической зарзийской традиции.
В конце VII – начале VI тыс. до н. э. на крайнем западе ареала «крас-
ной расписной керамики», приблизительно в районе Казвина и Зенджана
сложилась отдельная культура, выдвинувшаяся далеко на запад и полу-
чившая название халафской. При всем сходстве между керамикой запада
и востока посуда Халафа по качеству выделки превосходила более безы-
скусную джейтунскую, есть отличие и в погребальном обряде. В Джейтуне
господствовал архаичный обряд погребения в пределах жилой зоны, в ха-
лафской культуре он также известен, но имеются и первые в Месопотамии
случаи кремации (Мунчаев, Мерперт, 1981, с. 207), вероятно, умерших
от болезни. В том единственном случае, когда был выявлен специально
устроенный могильник (Ярымтепе I), вынесенный за пределы поселка,
захоронения в нем совершались исключительно в катакомбах, и это пер-
вый в истории случай такого способа устройства могил (Мерперт, Мунчаев,
1982). Выход халафской культуры из ареала «красной расписной керамики»
и распространение ее на запад отражает выделение анатолийских языков
из общеиндоевропейского единства. Восточнее, в Южном Прикаспии, ча-
стично в ареале западной «красной расписной керамики», в горных и пред-
горных долинах Эльбурса проживали носители восточноиндоевропей-
ской диалектной общности — протоиндоиранского, греческого, армянско-
го, фригийского и, возможно, фракийского.
На западе ареал «красной расписной керамики» соседствовал с абсолютно
иной по облику шулавери-шомутепинской культурой Закавказья, созданной
носителями прасевернокавказских и, возможно, также картвельских язы-
ков. При всем своеобразии культура эта обнаруживает генетическое сход-
ство с анатолийскими памятниками Чатал-Гююк и группой Невали Чори —
Гёбеклы-тепе, относящимися к докерамическому неолиту. Показательно,
что типично шулавери-шомутепинские материалы были во множестве обна-
ружены на памятниках хассунской культуры Месопотамии и в слоях поселе-
ния Телль Сотто предхассунского времени (Мунчаев, 1982, с. 113; Бадер, 1989,
с. 176–178, табл. 62–64). Шулавери-шомутепинская культура уже на ран-
нем этапе распространилась в Предкавказье, на территорию современной

 169
Северной Осетии (Rostunov, Ljachov, Reinhold, 2009). О контактах с куль-
турами западного крыла протоиндоевропейской общности («красной рас-
писной керамики») красноречиво свидетельствуют находки на поселениях
шудавери-шомутепинской культуры фрагментов расписной посуды в сти-
ле, может быть, не столько Халафа, сколько Тепе Заге (Aliyev, Helwing, 2009,
с. 34–35, abb. 12–13).
Джейтун составлял северо-восточную периферию ареала древнезем-
ледельческих культур «красной расписной керамики», граничивших
на юге и юго-востоке с протоэламитской общностью «желтой керами-
ки». Круг аналогий памятников круга Джейтун и Санги Чакмак указы-
вает на их западное, загросское происхождение (Джармо), что полностью
подтвердилось результатами палеоботанического исследования. На по-
селении Джейтун одомашненная пшеница-однозернянка составляет око-
ло 90% всех зерновых культур (Harris, Masson, Berezkin, Charles, Gosden,
Hillman, Kasparov, Korobkova, Kurbansakhatov, Legge & Limbrey, 1993, с. 332),
а ближайший район произрастания диких предков этого вида — загрос-
ский микроочаг (Шнирельман, 1989, с. 102). В становлении джейтунской
культуры по обе стороны Туркмено-Хорасанского хребта следует усматри-
вать начальный этап обособления прототохарских диалектов.
Вдоль восточного побережья Каспийского моря расположены родствен-
ные Джейтуну и Кельтеминару памятники т. н. прикаспийского неолита, ко-
торые прежде обычно включали в круг кельтеминарской общности, но поз-
же выделили в отдельную, айдаболскую культуру. Именно племена этой
культуры первыми, еще в мезолите проникли на территорию Южного Урала,
в Северный Прикаспий, т. е. в евразийское степное пространство — тенден-
ция, которая стала особенно очевидной в последующие эпохи. Между да-
рьясайским и джанбасским этапами неолита Прикаспия и Приаралья име-
ется хронологический разрыв, указывающий на резкое сокращение и отток
населения из этих мест. Приходится он приблизительно на 5500–4000 гг.
до н. э., и не случайно именно в это время на юге Восточной Европы по-
является днепро-донецкая культура, которая, по мнению сторонников
«причерноморско-прикаспийской теории», представляла собой искомую
протоиндоеропейскую общность (Mallory, 1989, с. 190–191).
В сложении днепро-донецкой культуры, судя по формам сосудов и от-
сутствию кельтеминарских наконечников стрел, и нисколько не умаляя
значение кавказских культур, основное участие приняли племена айда-
болской культуры. Кельтеминарцы на первом этапе больше предпочита-
ли северное и восточное направления, к западу от Урала они, судя по рас-
пространению ассиметричных наконечников стрел, углубились в лесную
зону на северо-востоке Башкирии, в бассейн р. Самара и в Саратовское
Поволжье (Виноградов, 1979).
На севере племена кельтеминарской культуры, по меткому замечанию
А. Х. Ха­л икова, вбили «клин» в уральское праязыковое единство, раз-
резав его в VI – конце V тыс. до н. э. на финно-угорский запад и само-
дийский восток (Халиков, 1969, с. 384). Присутствие Кельтеминара за-
метно и на памятниках агидельской культуры Давлеканово и Муллино
в Зауралье, и в хвалынской группе памятников. Хвалынская культура,

170
которая как и днепро-донецкая, тоже считается протоиндоевропейской,
обязана своим происхождением исключительно кельтеминарским пле-
менам, расселившимся на север в начале V тыс. до н. э. Погребальный об-
ряд, ориентация погребенных и сопроводительный инвентарь в могиль-
нике доямного времени у с. Съезжее на р. Самаре идентичны кельтеми-
нарским (Виноградов, 1981, с. 116).
В Северном Казахстане была выявлена группа памятников середины
IV–III тыс. до н. э., расположенных по берегам р. Ишим, происхождение
которых явно не обошлось без кельтеминарского участия. К ним относит-
ся, в числе прочих, поселение Ботай, результаты исследования которого
произвели большое впечатление на сторонников евразийской теории про-
исхождения индоевропейцев, особенно на приверженцев гиппоцентриз-
ма (Levine, Kislenko, 1997, 2002).
На северо-востоке кельтеминарцы достигли Алтая, где при их непосред-
ственном участии в контакте с сибирским и алтайским неолитом сложи-
лась усть-нарымская культура (Коробкова, 1996, с. 126–132; Derevyanko,
Dorj, 1996, с. 181–189). Позже, в IV – 2-й половине III тыс. до н. э. кельте-
минарское присутствие на северо-востоке усиливается, здесь даже появ-
ляются ассиметричные наконечники стрел, напоминающие кельтеминар-
ские (Шмидт, 1999, с. 28).
Продвижение кельтеминарских племен на северо-восток, в ареал ал-
тайских и енисейских языков позволяет прояснить неоднократно обсуж-
давшийся вопрос о лексических связях «древнеевропейской» группы пра-
языков с алтайскими и енисейскими, особенно о «необъяснимых» схож-
дениях в германских и алтайских (см. Гамкрелидзе, Иванов, 1981, с. 26).
На востоке кельтеминарская культура распространилась до северных
предгорий Заравшанского хребта неподалеку от Самарканда и до лево-
бережья Амударьи в Северном Афганистане, где А. В. Виноградов обна-
ружил кельтеминарские материалы (Виноградов, 1979, с. 57; 1981, с. 168;
ИТН, 1998, с. 116). Вторгшись в ареал гиссарской культуры, Кельтеминар
вновь, как на севере, мог оказаться «клином», разделившим алтайские
и эламодравидские языки, если, конечно, теория о генетических связях
или их ранних контактах окажется верна.
Таким образом, для кельтеминарской культуры (с тремя локальными
вариантами) не остается иного выбора, кроме признания ее в качестве
германо-балто-славянской диалектной общности. На юге она тесно со-
прикасалась с джейтунской культурой — ареалом тохарских диалектов,
на западе — с айдаболской культурой, в которой следует признать вто-
рую часть западно-индоевропейской или «древнеевропейской» группы —
итало-кельто-иллирийскую. Нетрудно убедиться, что именно комплекс
кельтеминарской и айдаболской культур послужил исходным для того
типа хозяйства, жилища, форм посуды, техники ее изготовления и орна-
ментации, которые обычно приписываются индоевропейским народам 83.

83 Достаточно сравнить давно известные реконструкции жилых домов из стоянок Джанбас 4, Толстова
и Заманбабы с теми, что приводятся в публикациях М. Гимбутас. То же самое можно сказать о пре-
словутой культуре шаровидных амфор: сосуды подобной формы в Средней Азии известны с эпохи
неолита.

 171
В эпоху энеолита – ранней бронзы наблюдается вторая волна расселе-
ния протоиндоевропейской общности, приведшая к дальнейшему обо-
соблению составлявших ее диалектных групп. Процесс это проходил
уже не так плавно, как в неолите: относительно медленные расселения
сменяются переселениями, когда какая-либо археологическая культура
исчезает и вдруг внезапно появляется, разумеется, в несколько обновлен-
ном виде, в другом месте, оставляя на транзитной территории редкую це-
почку промежуточных стоянок. К таковым может быть отнесена первая
культура, в которой, по мнению Е. Н. Черных, зародилась традиция кур-
ганных захоронений, известная под названием майкопской. Представлена
она многочисленными памятниками Предкавкаья и Северного Кавказа,
материалы которых обнаруживают несомненное ближневосточное вли-
яние. Хронология майкопской культуры находится в диапазоне 3950–
3300 гг. до н. э. (Черных, Орловская, 2004б, с. 97; 2008).
Трудно согласиться с приоритетом майкопской культуры в изобретении
курганного обряда, на что справедливо указал С. Н. Кореневский, связыва-
ющий его появление на западе евразийских степей с ранней фазой культу-
ры Средний Стог II (4500–4000 гг. до н. э.). На востоке степей, в хвалынской
культуре Поволжья известны еще более ранние курганы, датирующиеся
5300–4600 гг. до н. э., однако массовое распространение курганной куль-
туры в степях Евразии началось действительно на рубеже V–IV тыс. до н. э.,
что С. Н. Кореневский объясняет глобальными климатическими измене-
ниями, приходящимися на 4400/4300–4000/3900 гг. до н. э. (Кореневский,
2006, с. 142–144).
Как говорилось выше, днепро-донецкая культура, как и ее производная
Средний Стог II, связана с расселением племен айдаболской культуры, тог-
да как хвалынская была создана носителями кельтеминарской культуры.
Как предполагается, те и другие представляли собой отколовшуюся часть
западноиндоевропейской диалектной общности, оказавшись, таким об-
разом, первыми протоиндоевропейцами в Восточной Европе. Эта первая,
неолитическая волна была перекрыта второй, более сильной волной пе-
реселенцев с юга, которая, на этот раз, связана с приходом вышеупомяну-
той майкопской культуры.
Маршрут майкопской культуры пролегал не через Среднюю Азию,
а строго по линии юг–север, через перевалы Большого Кавказа, освоен-
ные, как видно на примере шулавери-шомутепинской культуры, задолго
до IV тыс. до н. э. Сложение культуры происходило в Южном Прикаспии,
в Северном Иране, откуда они сначала распространились на запад — в при-
урмийскую область, а затем ушли на север. Когда-то закавказские памятни-
ки приурмийской зоны были ошибочно отнесены к раннежелезному веку,
но после конструктивного анализа В. А. Трифонова выяснилась их под-
линная культурная принадлежность и хронология — приблизительно
около 3500–3200 гг. до н. э. (Трифонов, 2000; Muscarella, 2003). Несмотря
на ближневосточный облик майкопской культуры, из-за чего ее пыта-
лись отнести то к языкам кавказской, то семитской семьи, по сложив-
шейся традиции появление майкопских памятников в Северо-Западном
Иране было определено как следствие миграции северных племен. Чтобы

172
несколько поколебать этот устойчивый стереотип, достаточно вспомнить
результаты археологических работ в дагестанском Великенте, что нахо-
дится точно в Дербентском проходе. Авторы раскопок сами были немало
удивлены находкам превосходной станковой керамики южного по тех-
нике изготовления происхождения, но северной степной по типу декора.
Найдены они в слое 3693–3380 гг. до н. э. и, вероятно, послужили прото-
типами для сосудов будущей ямной культуры (Kohl, 2001, с. 316–317; Kohl,
Gadzhiev, Magomedov, 2002, с. 119).
Миновав Кавказ, майкопская культура распространилась в Пред­к ав­
казье, затем поглотила предшествующие культуры причерноморских
и прикаспийских степей, такие как днепро-донецкая (Средний Стог II)
и хвалынская. В результате племена майкопской культуры ассимили-
ровали местное «древнеевропейское» население — потомков выходцев
из восточноприкаспийских и приаральских племен, что, в конечном ито-
ге, привело к возникновению общеиндоиранской древнеямной культурно-
исторической общности. Соответственно, майкопская культура может быть
определена как протоиндоиранская диалектная группа, отколовшаяся
от общеиндоевропейского единства одной из первых, после анатолийской,
одновременно с тохарской или даже несколько раньше. Этот вывод вполне
согласуется с мнением лингвистов о том, что ареал группы должен был на-
ходиться вблизи индоевропейской прародины, поскольку количество за-
имствованных слов в индоиранском невелико (Lubotsky, 2001, с. 305).
Кавказский путь майкопской культуры по направлению юг–север по-
зволяет понять отсутствие лексических схождений общеиндоиранско-
го и тохарского: те и другие находились в противоположных частях про-
тоиндоевропейского ареала. Кроме того, кавказский вариант как нельзя
лучше объясняет тот «странный» факт, что наиболее ранние даты проис-
ходят с периферийных памятников древнеямной общности — из Калмыко-
Донской и Дунайско-Днестровской групп (Черных, Орловская, 2004б, с. 93),
что возможно только при их равной по отношению к центру удаленности.
Во второй половине IV тыс. до н. э. отмечается усиление миграцион-
ных процессов: основная масса айдаболских и кельтеминарских племен
была вынуждена покинуть Восточный Прикаспий и Приаралье и уйти
на северо-запад. Кельтеминарцы, освоившие этот маршрут еще в неоли-
те, пересекли Волгу и вторглись в лесную зону, занятую финно-угорскими
племенами ямочно-гребенчатой керамики. Следствием переселения кель-
теминарцев стало появление в Волго-Окском междуречье фатьяновской
культуры, входящей в круг культур шнуровой керамики (боевых топоров).
Давно предложенная германо-балто-славянская атрибуция фатьянов-
ской культуры, таким образом, сомнения не вызывает и полностью со-
гласуется со среднеазиатскими материалами. К югу от них, по лесостеп-
ной полосе на запад двигались племена айдаболской культуры, которые,
в таком случае, должны были представлять итало-кельто-иллирийскую
диалектную общность. На территории Восточной Европы приход прика-
спийских народов привел к появлению среднеднепровской культуры шну-
ровой керамики, как когда-то их неолитические предки создали днепро-
донецкую культуру.

 173
 Переселение другой части кельтеминарских племен в северо-восточном
направлении привело, как и предполагалось изначально, к появлению
афанасьевской культуры Южной Сибири, которая так долго и не вполне
успешно приписывалась предкам тохаров. Центрально-евразийское поло-
жение прикаспийских и приаральских неолитических культур и их рав-
номерное расселение и на запад, и на восток избавляет от необходимости
поиска в степях Евразии связующего звена между ямной и афанасьевской
культурами, особенно если его нет.
Начало сложения прототохарской общности восходит к неолитическо-
му Джейтуну, выделение ее из общеиндоевропейского ареала происходит
в эпоху энеолита и ранней бронзы, что отражено в появлении т. н. анау-
ской культуры или, иначе, Намазга I–IV. Уже в период Анау IА внутри ана-
уской культуры начинается обособление двух керамических стилей — вос-
точного и западного, что в дальнейшем приобретает особенно выражен-
ный характер. Гончарной продукции западных памятников свойственна
роспись темно-коричневым или черным по красному фону, восточной —
по светлому фону, что, возможно, означает начало разделения протохар-
ского на два диалекта.
В период Намазга II (3500–3100 гг. до н. э.) происходило активное пе-
редвижение анауского населения как в южном, так и в северо-восточном
направлении. На юго-востоке керамика периода Намазга II обнаружена
на территории Юго-Западного Афганистана, где привнесение новых кера-
мических традиций привело к созданию т. н. «кветтского стиля». Приток
нового населения заметен по материалам раскопок протоэламитских па-
мятников Южного и Юго-Восточного Ирана, таких как Шахдад и Тепе
Яхья, где преемственность развития на одном из этапов (Тепе Яхья IVВ)
в самом конце IV тыс. до н. э. нарушается появлением расписной, серой
и краснолощеной керамики, типичной для Северо-Восточного Ирана
и Южного Туркменистана. Тот же археологический комплекс, сочетавший
признаки анауской культуры и серой керамики Северо-Восточного Ирана
был присущ основателям поселения Шахри-Сохте в Иранском Сеистане,
взявшим под свой контроль добычу и обработку ляпис-лазури.
Далеко от основного ареала анауской культуры — в долине р. Заравшан
выходцы из  прикопетдагской полосы основали поселение Саразм.
Культура Саразма включает те же два компонента: с одной стороны, явно
доминирующие признаки анауской культуры расписной керамики перио-
да Намазга II–III; с другой, признаки культуры серой (или чернолощеной)
керамики, характерной, в первую очередь, для областей Юго-Восточного
Прикаспия. В Саразме имеется и третий компонент, указывающий на при-
сутствие носителей кельтеминарской культуры.
В период позднего Намазга II одной из главных особенностей археоло-
гии Средней Азии и Северо-Восточного Ирана становится сочетание двух
традиций, культуры расписной керамики и культуры черно-серой лоще-
ной керамики. В последующие эпохи на юге Средней Азии тенденция вза-
имодействия двух родственных культур продолжилась, но на территории
Северо-Восточного Ирана черно-серая керамика постепенно вытеснила
расписную и стала основным видом гончарной продукции.

174
 Культура восточной серой керамики (Eastern Grey Ware culture) пред-
ставляет собой оставшуюся на месте после ухода протоиндоиранцев часть
восточноевропейской диалектной общности (греческий, фригийский, ар-
мянский и, предположительно, фракийский). Она сложилась в Южном
Прикаспии, в Приэльбурсье, откуда в конце IV тыс. до н. э. распространи-
лась во всех направлениях. Неудачное название археологической куль-
туры по цвету керамики вовсе не означает ее выделение только по этому
признаку, тем более что в том же комплексе имеется немало красной ло-
щеной посуды. Помимо керамики специфического облика и своеобразных
бронзовых изделий, для этой культуры характерен, прежде всего, ката-
комбный способ устройства могил, иногда в сочетании с обычными яма-
ми или склепами, сложенными из сырцовых кирпичей. Вероятно, истоки
появления столь уникального погребального обряда следует усматривать
в халафской культуре, генетически связанной, как и культура серой кера-
мики, с общностью «красной расписной керамики».
В энеолите и эпоху ранней бронзы погребальные сооружения катакомб-
ного типа распространяются по всей Евразии: в Причерноморье, странах
Западного и Восточного Средиземноморья, проникают в Месопотамию
и даже Сибирь. Как и в случае с майкопской культурой, объяснение кро-
ется в том, что возникновение катакомбного обряда произошло в цен-
тре Евразии, чему подтверждением является упомянутый выше халаф-
ский катакомбный могильник Ярым I, ранние погребения Юго-Западного
Туркменистана и Шахри-Сохте в Иране. Этим также объясняется отсут-
ствие промежуточных звеньев между восточными памятниками катакомб-
ной общности и окуневской культурой, и тот факт, что западная группа па-
мятников катакомбной культуры существенно моложе восточных (Черных,
Орловская, 2004, с. 22).
В Северное Прочерноморье племена катакомбной культуры, как до них
протоиндоиранской майкопской, прошли по кавказскому пути и вновь
оставили возле Дербента, в том же месте, могильник Великент с последо-
вательными коллективными захоронениями в катакомбах и серой кера-
микой (Kohl, 2001; Kohl, Gadzhiev, Magomedov, 2002). Таким образом, ката-
комбная культура Восточной Европы принадлежала какой-то части вос-
точноевропейской диалектной общности — далеким предкам армян, фри-
гийцев и фракийцев.
Другим направлением было западное, на котором появление серой,
так называемой «минийской» керамики (Minyan Ware) обычно связывает-
ся с миграцией носителей ранних греческих диалектов или протохеттского
населения. Культура восточной серой керамики ярко представлена в мате-
риалах могильника Коручутепе в Восточной Анатолии, захоронения в ко-
тором совершались в прямоугольных сырцовых склепах под курганной на-
сыпью (Winn, 1981, с. 114–115). Из Малой Азии она распространяется даль-
ше на запад — в Трою и на Балканы, что может означать приход туда пер-
вого грекоязычного и, вероятно, фригийского населения. В Анатолии «се-
рая» керамика этого типа появляется в конце IV тыс. до н. э. одновременно
с так называемой «каппадокийской полихромной», т. е. по той же класси-
ческой схеме, что в Иране и Средней Азии, поэтому привязка всех вообще

 175
индоевропейцев только к одной из двух этих культур заведомо обречена.
Можно предполагать, что в миграционных процессах участвовали не толь-
ко предки греков и фригийцев, но и носители анатолийских и каких-то
других языков, о чем остается только догадываться.
В калейдоскопе перемещений археологических культур на Ближнем
и Среднем Востоке можно наблюдать тесное соседство и взаимопроник-
новение самых разных культур. Для культуры восточной серой керамики
таким ближайшим западным соседом всегда была куро-аракская, север-
нокавказская в основе, но присущая, вероятно, и картвелам, и каким-
то иным народам археологическая культура. Она возникла на основе
шулавери-шомутепинской и распространилась в том же ареале, тесно вза-
имодействуя с культурой серой керамики. Нередко материалы двух куль-
тур путают, хотя черно-серая куро-аракская керамика имела «розовую
подкладку», а формы ее, типы и способы нанесения орнамента совершен-
но иные. Однако есть один очень интересный и оригинальный тип изде-
лий, на который стоит обратить особое внимание. Речь идет о вогнутых
крышках или мисках со столбообразной ручкой внутри. Когда-то они были
найдены Б. А. Куфтиным на куро-аракском памятнике Згудрис-Гверда,
имеют аналогии в Джемдет-Насре и Мохенджро-Даро в долине Инда,
на что Н. Я. Мерперт возразил, что впервые такие крышки появляются
в энеолитической балканской культуре Гумельница, распространенной
в восточной Румынии и Болгарии (Кушнарева, Чубинишвили, 1970, с. 150,
рис. 51; Мерперт, 1988, с. 15).
Крышки такой необычной формы впервые изобрели, как и многое дру-
гое, в севернокавказской среде, откуда мода на них распространяется в пе-
риод Джемдет-Наср в Месопотамию (Гордон Чайлд, 1956, с. 206, рис. 65).
Много позже подобные крышки в несколько измененном виде появля-
ются в комплексах серой керамики Северо-Восточного Ирана (Arne, 1945,
fig. 466a, 466b). В предыдущей главе говорилось об идентичности восточ-
ной черно-серой керамики Северо-Восточного Ирана и посуды классиче-
ского Луншаня в Китае. Можно дополнить, что в Луншане найдены аб-
солютно те же «грибовидные» крышки (Andersson, 1943, с. 75, fig. 20a) но,
похоже, что и в неолитической культуре Яншао уже существовали формы
подобного типа (Andersson, 1943, с. 75, fig. 20aa).
На первый взгляд, такие аналогии носят случайный характер, не имеют
никакого исторического обоснования и возвращают нас в начало XX в., ког-
да сравнивали культуры расписной керамики типа Анау, Яншао, Триполье
и т. п. Но в тех старых работах содержалось немало ценного, что находит
подтверждение в самых новейших научных изысканиях. К таковым мож-
но причислить работу О. Менгина по поводу происхождения керамическо-
го комплекса Яншао, явно выделяющегося своей чужеродностью на фоне
местной неолитической традиции (Menghin, 1928). Б. Л. Богаевский с по-
истине энциклопедической эрудицией сопоставлял орнаментальные мо-
тивы керамики Китая, Крита и Триполья, в том числе, в связи с распро-
странением в указанных регионах раковин и изделий из них (Богаевский,
1931). Сходство типов орнаментов, особенно, спиралевидного, и манера
изображения вполне конкретных видов моллюсков, поражает, даже если

176
не принимать во внимание абсолютную идентичность форм сосудов. В сво-
ем археолого-конхиологическом исследовании Б. Л. Богаевский применил
метод перекрестных аналогий (связей), напоминающий тот, что исполь-
зуется в сравнительном языкознании. Таким же образом и с не меньшей
эрудицией С. А. Старостин детально проанализировал языковые контак-
ты протоиндоевропейского и протосевернокавказского языков (Старостин,
1988) и пришел к выводу о связях кавказских языков с праенисейским кет-
ским и сино-тибетским (см. Иванов, 1988, с. 155–156; Diakonoff, 1990, с. 62).
В последних палеоботанических исследованиях о распространении про-
са (Panicum miliaceum, Setaria italica) и гречки (Fagopyrum sp.) выстраива-
ется та же «странная» связь неолитических культур доиндоевропейской
Европы и Китая. Самые древние находки зерен проса связаны с неоли-
тическими культурами долины р. Хуанхэ, относящиеся к VII тыс. до н. э.
В VII–VI тыс. до н. э. просо Panicum miliaceum в уже одомашненном виде
появляется на памятниках докерамического неолита в Фессалии (Греция),
затем в Старчево–Криш и, наконец, в культуре линейно-ленточной керами-
ки. Другой вид проса — Setaria italica — проникает в Европу позже и най-
ден на памятниках культуры Гумельница (Jones, 2004, с. 130). Та же си-
туация характерна для гречки, родина которой являются юго-западные
предгорья Гималаев: в Европе зерна одного вида находили на поселени-
ях эпохи неолита в Молдове, другого — в Дании, Польше и Латвии (Janik,
2002, с. 301). Все исследователи отмечают особую роль в распространении
проса и гречихи культуры линейно-ленточной керамики и рассматрива-
ют варианты маршрутов, по которым они могли из Юго-Восточной Азии
попасть в Европу. В числе прочих предполагалось южносреднеазиатское
направление, но всех смутило отсутствие зерен проса и гречки в джей-
тунской культуре Туркменистана, отчего возникла версия о возможно-
сти северносреднеазиатского маршрута — севернее Арала и Каспия (Janik,
2002, с. 304, fig. 19.2; Jones, 2004, с. 132). Впрочем, в указанной зоне нахо-
док этих культур тоже нет, поэтому все-таки предпочтительнее выглядит
южное направление, через Малую Азию, куда сходятся истоки большин-
ства неолитических культур доиндоевропейской Европы.
Благодаря исследованиям подобного рода в будущем, наверное, удастся
несколько прояснить вопрос о роли западного импульса в генезисе куль-
туры Яншао и о более чем странных и непонятных схождениях языков
севернокавказских и бурушаски. Невероятное сходство керамики Яншао
с европейской не может быть объяснено иным способом, кроме миграции
в долину Хуанхэ и полного здесь растворения какого-то пришлого с юго-
запада народа, вероятно, прасевернокавказского происхождения.
Китайская культура Луншань, как  сказано выше, обнаруживает
еще больше сходства с западной традицией, но уже преимущественно ин-
доевропейской, связанной с культурой восточной серой керамики. На этом
этапе процесс распространения сельскохозяйственных культур состоялся
в обратном порядке: в Китае появляются пшеница и ячмень. Но первыми
на юго-восток Азии, как, впрочем, и в Европу, проникли, похоже, все-таки,
севернокавказские народы, роль которых в истории Евразии явно недооце-
нивается, а пути расселения, особенно в древнейшие эпохи, практически

 177
не исследовались. В этой связи уместно напомнить о появлении в Европе
первых навыков пашенного земледелия (см. выше), первых повозок (не ко-
лесниц), четырехколесных и запряженных быками, которые применяют-
ся уже на раннем этапе баденской культуры (Болераз) в Карпатском бас-
сейне (см. Бороффка, 2008) 84. Можно вспомнить о предполагаемой при-
надлежности этрусского языка, наряду с хуррито-урартским, к ареалу се-
вернокавказских языков (Иванов, 1988, с. 216), об отдаленных связях баск-
ского языка как с южнокавказскими (картвельскими), так и севернокав-
казскими языками (Tovar, 1970, с. 267).
Севернокавказская куро-аракская культура всегда взаимодействовала
с восточно-индоевропейской общностью серой керамики — и на кавказ-
ском направлении, и на малоазийском, и, судя по материалам, на северо-
восточном. Во многом этим объясняется та невероятно запутанная дис-
куссия, которая развернулась вокруг вопроса об этническом происхожде-
нии упомянутых в источниках племен сув, луллубеев и кутиев (гутиев).
Первоначально их язык относили к реликтовым прототигридским, так на-
зываемым «банановым» диалектам Месопотамии. Позже была установ-
лена северозападнокавказская, хурритская принадлежность сув (стра-
ны Субарту), язык луллубеев И. М. Дьяконов в крайне осторожной форме
предположительно отнес к эламскому 85 , язык гутиев — к северовосточ-
нокавказской, нахско-дагестанской группе. Соответственно, страна гу-
тиев виделась в иранском Азербайджане и Курдистане, на территории
Закавказской Албании, языком которой был северовосточнокавказский
албанский (Дьяконов, 1958, с. 24; 1967, с. 22–23, 87–88). Название гутии
И. М. Дьяконов сопоставляет с самоназванием современного лезгинско-
го народа по имени удины, живущего на границе Грузии и Азербайджана
(Diakonoff, 1990, с. 63). Однако В. Хеннинг и В. В. Иванов показали ин-
доевропейское происхождение некоторых упомянутых в клинописных
табличках личных имен царей страны Гутиум и Тукриш, где добывали
столь любимую на Востоке ляпис-лазурь (Henning, 1978; Иванов, 1989).
Сам этноним «кути» В. В. Иванов связывает с именем «кушан» и топони-
мом Куча в Восточном Туркестане (Иванов, 1989, с. 20). Можно добавить,
что в Синьцзяне, помимо Кучи, существует также город Кашгар, а в Северо-
Восточном Иране есть не один населенный пункт с названиями Кашан
и Кушан, хотя никогда эта территория не входила в Кушанскую империю,
будучи расположенной в землях ее заклятого врага — Парфии 86.
В предыдущей главе рассматривался вопрос о странах Аратта 87, Гутиум
и Тукриш, а также варианты приемлемых соответствий для населявших
их народов. Как неоднократно подчеркивали все исследователи, ключ
к решению этой проблемы кроется в указании на добычу ляпис-лазури.

84 Подобные примеры можно перечислять до бесконечности. Отдельная тема — происхождение из-

вестного генеалогического мифа о волчице, вскормившей человеческого ребенка, одного или двух.
Похоже, этот сюжет впервые появляется в севернокавказской среде, перенимается и распространя-
ется в индоевропейской, заимствуется и окончательно закрепляется в тюркской.
85 «Для урартов слово «лулу» выражало общее понятие «чужак», «враг» (Дьяконов, 1958, с. 24).
86 Топонимика Средней Азии всегда рассматривалась только с точки зрения тюркских, иранских и ино-
гда дравидийских языков.
87 К стране Аратта относится самое древнее в клинописных текстах упоминание лошади (Канева, 1964,
с. 208).

178
С точки зрения археологии все главные месторождения ляпис-лазури
на Среднем Востоке, будь то всемирно известный Бадахшан или горы
Эльбурз и Хорасан, начиная с раннединастического периода, находились
под контролем создателей культуры восточной серой керамики (мастер-
ские Тепе Гиссара и Шахри-Сохте). На западе ее ареал буквально пере-
плетался с севернокавказской куро-аракской культурой, на севере слил-
ся с культурой Анау–Намазга, отчего напрашивается вывод о принадлеж-
ности какой-то части куро-аракской культуры луллубеям, культуры вос-
точной серой керамики — гутиям, анауской культуры расписной керами-
ки — тукри.
Гутии  — народ восточноевропейской диалектной общности, кото-
рая, кроме их самих, включает индоиранский, греческий, фригийский,
армянский и, вероятно, фракийский праязыки. Из общности первыми
вышли протоиндоиранцы (майкопская культура), позже вслед за ними
на север мигрировали предки фракийцев и армян (катакомбная культура
Причерноморья), тогда же, но на запад, через Малую Азию, переместились
носители греческих и фригийских диалектов. В коренных землях, Южном
и Юго-Восточном Прикаспии, остались гутии — народ, расселившийся
на сопредельные территории и попавший в поле зрения древнейших госу-
дарств Месопотамии. Вместе с ними, культурой восточной серой керами-
ки, всегда были тукри — предки исторических тохаров, с неолитических
времен следовавшие традиции расписной керамики типа Анау–Намазга.
Племена гутиев отличались воинственностью и были преимущественно
скотоводами, тукри никогда не упоминались в связи с военными действи-
ями и занимались земледелием и ремеслами. К северу от них находилась
полулегендарная страна [H]arali (Харали), где добывали золото и где на-
ходились пределы мира. Можно предположить, что страной Харали на-
зывалась территория кельтеминарской культурно-исторической общно-
сти или, иными словами, германо-балто-славянской группы западноев-
ропейской диалектной общности 88.
Одна из контактных зон трех культур / трех диалектных общностей
представлена поселением и могильником Заманбаба, в которых причуд-
ливо переплелись признаки всех трех составляющих. В одном комплек-
се можно видеть кельтеминарское жилище западноевропейского типа,
катакомбные погребения культуры серой керамики, металл и керами-
ку Намазга IV. На поселении Саразм выделяются те же три комплекса,
но возникло оно раньше и существовало дольше, в этом районе выходцев
из прикопетдагской полосы, похоже, особо интересовали месторождения
свинцовых и уникальных по составу медных руд. На первом этапе пра-
тохары — носители традиции Анау–Намазга — не ушли дальше Саразма,
но культура восточной серой керамики, судя по материалам культуры
Луншань, продвинулись много дальше. Следующий этап охватывает вто-
рую половину III в. до н. э., когда происходит отток населения из евразий-
ской степной зоны, а равнины Прикаспия и Приаралья превращаются в пу-
стыни Каракум и Кызылкум.

88 В связи с названием страны можно пофантазировать на тему о происхождении боевого клича «ура».

 179
 Поселение Заманбаба, наряду с  упомянутыми вскользь в  одной
из публикаций приамударьинскими стоянками периода Намазга IV–V
(Литвинский, 1981, с. 162, сноска 5), служит указателем маршрута, по ко-
торому на северо-восток двигались предки гутиев и тохаров. О дальней-
шем направлении красноречиво свидетельствуют давно известные наход-
ки вещей юго-западного происхождения в Ферганской долине и там же не-
давно обнаруженный могильник Шагым с типичными признаками куль-
туры восточной серой керамики.
На крайнем востоке конечным пунктом маршрута стала Восточная
Сибирь, где около 2400 г. до н. э. внезапно появляется чужеродная оку-
невская культура, обладающая, наряду с прочими, главным признаком
культуры восточной серой керамики — катакомбным обрядом захороне-
ния. В сложении ее, возможно, приняли участие кельтеминарские племена,
которым новая культура обязана происхождением своей керамики. В оку-
невском комплексе Я. А. Шер тонко подметил, казалось бы, абсолютную
несовместимость невыразительного погребального инвентаря с богатой
изобразительной традицией. Последняя отражает «мировоззрение ско-
товодов, в основе которого лежит общеиндоевропейский миф», а в изобра-
жениях на некоторых предметах усматриваются истоки сложения скифо-
сибирского стиля. Объяснение биполярности окуневской культуры и мон-
голоидных черт ее носителей автор видит в симбиозе европеоидных степ-
ных скотоводов, предположительно, афанасьевцев, и монголоидных та-
ежных охотников-рыболовов (Шер, 2006, с. 250). Добавить нечего, только
участие афанасьевцев в этом симбиозе не требовалось, выходцы из Юго-
Восточного Прикаспия сами были европеоидными скотоводами, хотя, воз-
можно, их антропологический облик уже несколько изменился после об-
щения с древними народами Северного Китая и Монголии. В дальнейшем
пришельцы постепенно растворились в среде местных охотников и рыбо-
ловов, оставив им в наследство свой образ жизни, навыки скотоводства,
мифы и воинственный нрав.

После середины III тыс. до н. э. культура расписной керамики Намазга

исчезает на юге Туркменистана, но вскоре появляется на северо-западе
Китая. В конце III тыс. до н. э. предки исторических тохаров обосновались
в Ферганской долине и Таримском бассейне, наверное, по своим услови-
ям тогда мало чем отличавшемся от привычной для них прикопетдагской
полосы. По соседству и к северо-востоку от них полосой до Сибири, вклю-
чая окуневскую культуру, расселились племена, известные в Месопотамии
под именем гутии и входившие прежде в состав восточноевропейской диа-
лектной общности. Вместе с ними в Тарим пришла часть приаральских пле-
мен германо-балто-славянской общности, судя по находкам в Синьцзяне
кельтеминарских изделий и появлению здесь населения протоевропей-
ского антропологического типа. Должно быть, кельтеминарцы предпоч-
ли район Лобнора из-за приозерной, с многочисленными протоками, сре-
ды, как в Приаралье. Здесь сконцентрировано большинство сборов кельте-
минарских материалов и расположен могильник Сяохэ (Xiaohe) с уникаль-
ными захоронениями в лодках, в котором, как и в Гумугоу, отсутствуют

180
керамические сосуды, но есть обтянутые мешковиной корзины классиче-
ской кельтеминарской формы и сходным типом орнамента (Werning, 2007,
с. 113, 5; 120, 12).
Другая часть кельтеминарских племен, похоже, мигрировала еще даль-
ше на северо-восток, по маршруту своих же предков, создавших за тысячу
лет до этого афанасьевскую культуру. В конце III тыс. до н. э. приход кель-
теминарцев в предгорья Юго-Западного Алтая отразился в материалах мо-
гильника Кээрмуци, в котором многие так надеялись увидеть трансфор-
мацию афанасьевцев в прототохаров. Но, как показало повторное исследо-
вание Кээрмуци, он отличается и от афанасьевской, и от окуневской куль-
тур, хотя, несомненно, имеет общие с ними черты. В то же время материа-
лы Кээрмуци не обладают ни малейшими признаками сходства с памят-
никами Таримского бассейна (Wei Ming Jia & Betts, 2010, с. 311–312). В ка-
честве аналогий рассматривались сибирские материалы, но если бы авто-
ры обратились к среднеазиатским материалам, то, конечно же, сразу наш-
ли истоки происхождения культуры Кээрмуци, по всем признакам явно
кельтеминарской.
Еще одна часть кельтеминарской германо-балто-славянской общности
ушла на северо-запад, по тому же пути, по которому двигались их пред-
ки — создатели фатьяновской культуры шнуровой керамики / боевых то-
поров. Эта последняя миграция кельтеминарских племен привела к появ-
лению в Среднем Поволжье пришлой для этих мест балановской культуры,
которую часто объединяют с родственной фатьяновской в одну общность.
Балановцы отличаются, в основном, своим средиземноморским антропо-
логическим типом, что отчасти характерно и для кельтеминарской среды.
В  результате массового исхода зем ли Восточного Прикаспи я
и Приаралья обезлюдели, остатки кельтеминарского населения в лице,
быть может, не вполне понятной суярганской культуры в начале II тыс.
до н. э. были ассимилированы пришедшими с севера индоарийскими ан-
дроновскими племенами. Сходные процессы наблюдаются и для евразий-
ской степной зоны, которую во 2-ой половине III тыс. до н. э. покинули
ушедшие на запад палеобалканские (фракийские) племена катакомбной
культуры. Протоармяне, входившие в ту же общность, и, возможно, какая-
то часть индоиранцев вернулись в Закавказье, где соединились с культу-
рой восточной серой керамики. Археологических свидетельств движе-
ния степных культур Евразии на юг предостаточно, и вполне возможно,
что все вместе они составили племенной союз, который шумеры стали на-
зывать по имени главных из них гутиями.
После своего почти столетнего правления гутии в 2109 г. до н. э. были
разбиты и изгнаны из Месопотамии. Часть их с трофеями ушла на северо-
восток — в прикопетдагскую полосу, где на Алтындепе они построили ана-
лог месопотамского зиккурата, потом переместились в дельту р. Мургаб
и создали там «Маленькую Месопотамию». Другая часть мигрирова-
ла на  восток  — в  приамударьинские области на  севере Афганистана
и юге Узбекистана. В Средней Азии появилась новая археологическая куль-
тура, именуемая Намазга V–VI или Бактрийско-Маргианский археологи-
ческий комплекс (БМАК). В действительности БМАК представляет собой

 181
локальный вариант культурно-исторической общности восточной серой
керамики или, другими словами, восточноевропейской диалектной общ-
ности. Отличия сводятся только к цвету посуды, которая в БМАК обжи-
галась в окислительной среде, хотя изредка в ранних слоях встречаются
фрагменты серой керамики. Формы гончарных изделий, погребальный об-
ряд, металлические предметы и пр. абсолютно одинаковы, отчего часто на-
ходки «вещей БМАК» (например, в Юго-Западном Иране или Пакистане),
характерные для всей общности серой керамики, безосновательно связы-
вают только с бактрийско-маргианской культурой.
В начале II тыс. до н. э. индоарийские племена андроновской культуры,
потомки общеиндоиранской ямной культурно-исторической общности,
начинают проникать в ареал БМАК, что в результате привело к языковой
ассимиляции, точнее, арианизации населения юга Средней Азии. Та часть
культуры серой керамики, что осталась в Юго-Восточном Прикаспии, тоже
не избежала это участи. С двух сторон, по кавказскому пути и через пусты-
ни Восточного Прикаспия в их среду вторглись близкородственные пле-
мена срубной и андроновской культур. Письменные следы их присутствия
сохранились в индоарийской лексике коневодческого трактата хурритско-
го государства Митанни. Тем не менее, археологический комплекс восточ-
ной серой керамики сохранился и продолжил свое существование под на-
званием марликской культуры, локальным вариантом которой на терри-
тории Юго-Западного Туркменистана является культура архаического
Дахистана.
Около середины II тыс. до н. э. такая керамика, в том числе упомяну-
тые выше грибовидные крышки, обнаруживается в постхараппских сло-
ях памятников долины Инда. Внедрение технологии обжига без доступа
кислорода (черно-серая посуда) в местное гончарное производство с дав-
ней традицией выделки цветистой расписной керамики привело к появле-
нию так называемой «серой расписной керамики». С культурой серой рас-
писной керамики, безусловно, связаны первые этапы истории индийской
ветви ариев. В сложении ее на Индийском субконтиненте, помимо культу-
ры восточной серой керамики приняли участие выходцы из Бактрийско-
Маргианской среды. В XVII–XVI вв. до н. э. наблюдается резкое прекра-
щение жизни на большинстве известных поселений БМАК, население ко-
торых к тому времени уже стало андроновским, индоарийским по язы-
ку. По этой причине попытки найти в долине Инда керамику собствен-
но андроновской культуры лишены смысла, о приходе индоариев уверен-
но свидетельствуют находки бактрийско-маргианского археологического
комплекса и, конечно, родственной культуры восточной серой керамики.
В середине II тыс. до н. э. на опустевших землях юга Средней Азии по-
является культура лепной расписной керамики Яз I, одновременно рас-
пространившаяся на север и юг Афганистана. Новая культура отражает
симбиоз двух этнических групп — тохаров и гутиев, часть которых по не-
понятным причинам покинула Таримскую долину и, по сути, вернулась
на юго-запад. Они легко подчинили оставшееся здесь население культу-
ры Бактрийско-Маргианского археологического комплекса, но в X в. до н. э.
сами были вынуждены отступить на север. С юга их постепенно начали

182
вытеснять арийские племена, принесшие на территорию Средней Азии
свой, абсолютно отличающийся от культуры Яз I комплекс.
В новом комплексе, известном под названием Яз II, в несколько из-
мененном виде возродились традиции БМАК, присущие ему формы ке-
рамики и техника ее изготовления. О погребальном обряде Яз II никто
ничего не знает, но никаких катакомб в ареале культуры Яз II больше
нет, как, вероятно, вообще нет обычая осквернять землю телами умер-
ших. Памятники раннего этапа (Яз IIА) культуры выявлены в Северном
Афганистане, Южном Узбекистане (до  Гиссарского хребта), Южном
Туркменистане и, возможно, крайнем юге Таджикистана. На позднем эта-
пе (Яз IIБ) ареал культуры расширяется на север, до верховьев Кашкадарьи,
и на северо-запад — до Хорезма. К северу от культуры Яз II в начале I тыс.
до н. э., сдерживая ее экспансию в этом направлении, расположены па-
мятники типа Яз I.
Противостояние двух культур нашло отражение в священной «Авесте»
и героическом древнеиранском эпосе «Шахнаме» Фирдоуси, где север-
ный враг ариев именуется турами. В «Шахнаме» присутствует персонаж
по имени Тохар, отличавшийся изощренным умом и являвшийся совет-
ником предводителя туранского войска, в чем видится некий символ того
этнического сплава, о котором шла речь выше. О языке туров нам ничего
неизвестно, но название их и имя царя Франграсьяна (Афрасиаба) не на-
ходят соответствия в иранских языках. В свою очередь, земледельческая
культура Яз I тоже никак не соответствует привычным представлениям
о быте и традициях иранских племен. Культура Яз II, напротив, вполне
согласуется с теми данными, которые специалисты находят в ранних ча-
стях «Авесты», в том числе о стране ариев — «Арьянэм-Вайчах». Арийский
язык, иначе называемый «авестийским иранским», не относится ни к вос-
точноиранским, ни к западноиранским, занимая самостоятельное поло-
жение, отчего был выделен в отдельную группу — центральноиранскую.
Восточноиранскими языками он был вытеснен только в самом конце I тыс.
до н. э. после так называемого «штурма Бактрии» (ИДВ, 2004, с. 712).
В античной традиции турам соответствуют массагеты, иногда называ-
емые также дахи, которых часто, вопреки Геродоту, включают в «иран-
ский континуум», само понятие которого в последнее время подверга-
ется нещадной критике (см. Тохтасьев, 2005). Западные массагеты жили
на равнине в Юго-Восточном Прикаспии, на юге границей их владений
была река Аракс, которая, вероятнее всего, тождественна современной
реке Атрек. Прежняя версия «Аракс–Узбой» после проведения специаль-
ных палеоклиматических исследований потеряла смысл, поскольку сто-
ка по амударьинский вод по руслу Узбоя во время походов Кира и Дария
против дахов–массагетов не было (см. Boroffka, 2010). Западным масса-
гетам соответствует культура архаического Дахистана в Юго-Западном
Туркменистане, являвшаяся частью все той же общности восточной се-
рой керамики, главным языком народов которой в эпоху раннего желе-
за (марликская культура) становится западноиранский. Помимо иранцев,
на западе общности в нее, вероятно, входили носители армянского языка,
на северо-востоке — массагеты и те народы, названия которых известны

 183
из письменных источников — гирканцы, дранги, таманеи, утии и мики.
Общность культуры восточной серой керамики прекратила свое существо-
вание после создания Ахеменидской империи в середине VI в. до н. э., по-
сле чего западные дахи-массагеты отступили на север и рассеялись.
Ареал восточных массагетов начинался от  восточной границы
Ахеменидской империи приблизительно в районе современного г. Ходжент
и терялся где-то во Внутренней Монголии. От прежних времен у них боль-
ше всего сохранилась крайняя воинственность и приверженность какта-
комбному обряду захоронения, в горных и предгорных зонах сменяющихся
наземными катакомбами — каменными домиками с длинным входом-
дромосом, удивительно напоминающими каменные толосы неолитиче-
ской халафской культуры. Восточные массагеты предпочитали лепную
расписную посуду, присущую земледельцам тохарам, но изредка вместе
с ней встречается черно-серая и красная лощеная керамика, изящные фор-
мы которой и качество выделки соответствует лучшим традициям общ-
ности восточной серой керамики. Примером археологического комплекса
восточных массагетов (в симбиозе с тохарами) могут служить материалы
эйлатано-актамской и кугай-карабулакской культуры Ферганской долины.
В этой связи, как бы это не показалось странным, стоит обратить внимание
на невероятное сходство форм кугай-карабулакской керамики и так назы-
ваемого «даваньского процарапанного орнамента» Ферганы с гончарной
продукцией Северо-Восточного Ирана – Юго-Западного Туркменистана
эпохи позднего энеолита – ранней бронзы.
Появление в Ферганской долине кугай-карабулакской культуры и рас-
пространение по всей Средней Азии II в. до н. э. присущего массагетам
подбойно-катакомбного способа захоронения связано с приходом тех на-
родов, которые в китайских источниках именуются «юечжи». В действи-
тельности собственно юечжи — восточных массагетов в этом союзе было
меньше всего, большинство его составляли сарматские, восточноиранские
в языковом отношении племена, привнесшие и распространившие свои язы-
ки среди местного населения. Никаких археологических свидетельств уча-
стия в этом процессе тохаров нет: вне пределов Синьцзяна и Фер­ганской до-
лины не найдено ни одного фрагмента расписной керамики.
Следующее по времени и последнее появление восточных массагетов
в Среднеазиатском междуречье (к западу от Ферганской долины) прихо-
дится на IV–V вв. н. э., когда горных и предгорных районах Средней Азии
распространяются погребальные сооружения в виде наземных (реже под-
земных) каменных склепов. К. А. Иностранцев был первым, кто сопоставил
эти конструкции с описанием погребального обряда народа йеда (или яда),
как в китайских источниках именуют эфталитов, с чем спорить трудно
да и бессмысленно.
«Потомки геродотовых массагетов» эфталиты, а также родственные
им хиониты и кидариты, являются последними осколками могуществен-
ного некогда народа, говорившего на том языке, которым до Геродота го-
ворили туры «Авесты», а еще раньше — гутии. Каким то образом, судя
по специфическому обряду захоронения, глубоко в горах эфталитам, ки-
даритам и хионитам — наследникам культуры восточной серой керамики

184
удалось сохранить свои наречия, восходящие к языку гутиев и полностью
исчезнувшие только около середины I тыс. н. э. В Синьцзяне и Фергане по-
следние его носители растворились среди тохарского населения, дальше
к востоку их язык, вероятно, исчез еще раньше.
Наверное, реальная возможность узнать язык массагетов-эфталитов
и его место в индоевропейской семье представится только после расшиф-
ровки «неизвестного письма», образцы которого в Южном Узбекистане
и Северном Афганистане датируются исключительно кушанским и эфта-
литским временем (см. Вертоградова, 1982; 1995, с. 33–36). Самая ранняя
находка — надпись на серебряной чаше — обнаружена в массагетском кур-
гане Иссык вместе с привозной бактрийской керамикой конца IV в. до н. э.
(раннеэллинистические чаши). Внешне знаки напоминают рунические,
и это еще одна загадка, требующая самого серьезного внимания специа-
листов, в том числе тех, кто занимается вопросами происхождения тюрк-
ского рунического письма и, быть может, письменности кхарошти.
В Северном Китае, Монголии и Южной Сибири «неизвестный» язык
уже со времен окуневской культуры оказался в иноязычном окруже-
нии уральских (финно-угорских и самодийских) и алтайских (тюрко-
монгольских) народов. Конечно, между ними должен был происходить
языковый обмен, и нет твердой уверенности в том, что все заимствования
в финно-угорские языки действительно имеют тохарское происхождение,
а не попали из родственного, но другого языка. То же самое относится к за-
имствованиям из финно-угорского, возможно, попавшим в тохарский че-
рез посредничество неизвестного, массагетского языка.
Гутии-массагеты придали огромный импульс развитию культур
Центральной Азии и в чем-то даже изменили вектор их развития. Именно
в ареале окуневской и родственных ей культур следует искать истоки
так называемого «сеймино-турбинского феномена». Наследие массаге-
тов запечатлелось и в материальной культуре будущих восточноиран-
ских народов, в том числе пазырыкской, и в сложении так называемого
«скифо-сибирского» сарматского стиля, и в самом образе жизни сармат-
ских, гуннских и тюркских народов. На грани своего исчезновения око-
ло середины I тыс. н. э. далекие потомки гутиев передали свои обычаи,
привычки и воинственный нрав гуннам, в среде которых они, собствен-
но, и растворились. Гунны это неязыковое наследие с успехом переня-
ли и развили, положив начало Великому переселению народов, но «бе-
лые» гунны — эфталиты, втянутые в этот процесс, свой язык еще пом-
нили и внешне отличались от своих не языковых, а, говоря условно, «ге-
нетических» собратьев.
Мирные земледельцы и ремесленники тохары свой язык сохраняли
дольше, но один из них, тохарский А, исчез приблизительно в одно вре-
мя с языком массагетов. В раннесредневековой Фергане присутствие то-
харов видится по материалам могильника Мунчак, в погребальных кон-
струкциях которого, однако, заметно влияние массагетского катакомбного
обряда. Последний этап тохарской культуры обозначен массовым распро-
странением в Средней Азии лепной расписной керамики, обычно с роспи-
сью по светлому фону, краснофонная посуда с орнаментом черного цвета

 185
исчезла много раньше. Учитывая, что тохарский язык B сохранялся доль-
ше, можно предполагать, что роспись темными красками по светлому со-
относится с ареалом тохарского B, роспись черным по красному — с аре-
алом тохарского А.

Уже в раннем энеолите культура расписной керамики обретает те чер-

ты, которые во все времена являлись ее отличительными особенностя-
ми, в том числе ярко выраженное разделение на два варианта. В среднем
энеолите в археологическом комплексе Намазга появляются черты вто-
рой культуры, главными отличительными признаками которой являют-
ся серо-черная лощеная керамика и подбойно-катакомбный обряд захо-
ронения. С этого времени началось теснейшее сосуществование, иногда
даже взаимопроникновение двух культур, и если носителей расписной
керамики Намазга I–IV можно достаточно уверенно связывать с предка-
ми исторических тохаров с изначальным разделением их на два диалекта,
то относительно языка их «родственников» дело обстоит намного слож-
нее. Если брать археологическую последовательность распространения
культурных признаков этого народа или группы народов, его следовало
бы назвать языком гутиев, массагетов-юечжи, эфталитов-йеда или при-
менить общее определение «туранский язык».
Нам пока не дано знать, на каком языке говорили туры, но по отдель-
ным пассажам «Гимна Хварно» «Авесты» понятно, что не на иранском.
Когда в пылу гнева царь Турана Афрасиаб (Франграсьян) переходил на род-
ной язык, арии воспринимали его речь как абракадабру (Авеста. Яшт 19,
VIII, с. 138). Конечно, проще всего было бы считать язык туров–масса-
гетов одним из древнеиранских, как, впрочем, чаще всего и делается,
но ни само название туры, ни имя Франграсьян не имеют иранской эти-
мологии (см. Пьянков, 2006, с. 232–233). В то же время никак нельзя при-
знать туранский язык тохарским, можно лишь предполагать их относи-
тельно близкое родство.
Наиболее ранние контакты пратохарского с иранскими восходят при-
близительно к I тыс. до н. э. и связаны не столько с авестийским языком,
сколько с каким-то неизвестным древнеиранским диалектом, вероятнее
всего, далеким предком современного осетинского (Pinault, 2002, с. 245).
По археологическим данным установлен факт активного взаимодей-
ствия населения Таримского бассейна с носителями скифо-сакской куль-
туры Южной Сибири и внутренних районов Азии, соответственно, этот
древнеиранский диалект, вероятнее всего, связан с пазырыкской куль-
турой и ее предшественниками. Чрезвычайно показателен факт языко-
вого взаимодействия тохарского с авестийским, центральноиранским
языком, что подтверждает проникновение носителей тохарского языка
на юг Средней Азии уже в эпоху поздней бронзы – раннего железа. В ар-
хеологии этот процесс виден в появлении на юге Средней Азии культу-
ры расписной керамики типа Яз I в ареальной близости с культурой Яз II.
Но когда мы говорим о связях тохарского и туранского, речь должна идти
не просто о контактах на уровне обычного лексического обмена, а очень
тесном соседстве двух языков.

186
 В этой связи необходимо вновь обратиться к настойчиво повторяющим-
ся свидетельствам присутствия в Центральной Азии некоего загадочного
индоевропейского языка, выявленного новейшими исследованиями в об-
ласти сравнительного языкознания. Г. Карлинг, отмечая установленный
факт отсутствия связей тохарского и общеиндоиранского, рассматривает
вопросы контактов тохарского с индоарийским, происходивших, вероятно,
не позднее II тыс. до н. э. В результате обнаруживается ряд ранних заим-
ствований и в прототохарский, и в индоиранский/ранний индоарийский
(вероятно, и в китайский) из одного и того же неизвестного языка–донора,
существовавшего некогда в Центральной Азии (Carling, 2005, с. 52–54, 66).
В  извес т ной диск уссии И. М.  Дьяконова с  Т. В.  Га мк ре ли дзе
и В. В. Ивановым приводится китайское слово *lac «молоко (творог, сыр,
масло)», восходящее не к тохарскому, а к древнему общеиндоевропейско-
му *Grag «молочный продукт» (Дьяконов, 1982 (II), с. 22–23; Гамкрелидзе,
Иванов, 1984, с. 120). Вероятно, происхождение китайского слова для обо-
значения молочного продукта также следует объяснить влиянием этого
неизвестного языка.
Много раньше Т. Барроу на основании изучения документов III в. из го-
рода Ния — столицы государства Крорайна (Лоулань) пришел к выво-
ду о возможности существования в южных областях бассейна р. Тарим
какого-то индоевропейского языка, который настолько близок тохар-
ским, что он условно назвал его третьим «тохарским С языком» (Burrow,
1935, с. 675). В северо-западном пракрите светских документов из Нии, на-
званном Т. Барроу «krorianic» (крорайни), в отличие от соседнего Хотана,
зафиксировано влияние субстратного, как предполагалось, тохарского
языка. Кроме того, засвидетельствовано более тысячи имен собственных
и около сотни слов, происходящих (или родственных) из тохарских язы-
ков А и В (Воробьева-Десятовская, 1984, с. 68–69).
В раннем (до отделения прабулгарского) пратюркском языке выявле-
ны заимствования из тохарских диалектов, относящиеся, по-видимому,
уже к I тыс. до н. э. (Дыбо, 2007, с. 125–134). Особо отмечается, что «неко-
торые же из предполагаемых заимствований в пратюркском языке восхо-
дят либо к неизвестному нам диалекту пратохарского, либо к близкород-
ственному индоевропейскому языку» (Иванов, 1992, с. 14).
Всем историкам Центральной Азии прекрасно известна острая поле-
мика по поводу происхождения суффикса -šk- в именах кушанских пра-
вителей Канишка, Хувишка и Васишка (см. Захаров, 2002). В. В. Иванов
предлагал объяснить появление суффикса -šk- в Бактрии происхождени-
ем из тохарского, но встретил резкое несогласие со стороны специалистов
по иранскому языкознанию. По их мнению, иранские этимологии лучше
подходят для перечисленных имен, хотя и не подтверждаются на матери-
алах собственно бактрийского языка, в котором этот суффикс отсутству-
ет (Иванов, 1992, с 19).
Недавно Ю. Йошида вновь привлек внимание к вопросу о городе Чжао’у,
который считается родиной больших юечжи, и «владетельном доме
Чжао’у», откуда, согласно китайским хроникам, вышли правители девяти
среднеазиатских владений раннего средневековья. В качестве вероятного

 187
эквивалента китайского Чжао’у японский исследователь указал на элемент
cm’wk, имеющийся только в именах правителей Пенджикента, Самарканда
и Ташкента — cm’wky’n и ’wkkwrtcm’wk. В итоге Ю. Йошида приходит к за-
ключению, что Чжао’у китайских источников не более чем миф, а cm’wk
является именем некоего божества или героя древних легенд, возможно,
относящегося к неизвестному языку, предположительно, эфталитскому
(Yoshida, 2003, с. 51–52, 61).
Вывод о существовании в Центральной Азии какого-то неизвестного
языка полностью соответствуют данным археологии, ни в чем и никоим
образом не вступая с ними в противоречие. Конечно, реконструировать
туранский язык археологи никак не могут, но истоки происхождения ту-
ранской культуры определенно уводят в ареал культуры серой керамики
Северо-Восточного Ирана, т. е. в ареал восточноевропейской диалектной
общности. После выхода из этой общности протоиндоиранского в ней оста-
лись праязыки греческий, фригийский, армянский, фракийский и, надо
полагать, тот самый «неизвестный» предок туранского. Безусловно, этот
язык, как и тохарский, относится к группе centum, поскольку он отделил-
ся от индоевропейской общности приблизительно в одно время с прато-
харским, или даже несколько раньше. В этом отношении туранский язык
должен быть ближе греческому и фригийскому, хотя в последнем как будто
имеются некоторые признаки сатемизации (см. Дьяконов, 1980; Хааз, 1980).
Относительно недавно австрийский лингвист Г. Хольцер обнаружил
в балтийских и славянских языках заимствования из какого-то неизвестно-
го индоевропейского субстратного языка, которому он дал название «теме-
матический» (Temematic). Ф. Кортландт попытался реконструировать пред-
полагаемый язык и пришел к выводу, что он близок греко-фригийскому
праязыку, хотя доказать его существование трудно 89. По некоторым осо-
бенностям темематический язык похож на тохарский, италийский и ана-
толийский, в чем-то на германский. Некоторые черты, вероятно, поздней-
шего происхождения, объединяют его с дако-албанским языком. По пово-
ду места темематического языка и вероятного пути его распространения
Ф. Кортландт пришел к тому же заключению, что предполагается для ту-
ранского языка. «...after the migration of the Graeco-Phrygians into the Balkan
peninsula, the speakers of “Temematic” moved from the southwestern part
of the Indo-European homeland into the territory which was abandoned by
the ancestors of Germanic speakers when these moved westwards» (Kortlandt,
2003, с. 253, 258–260). Добавить нечего, особенно учитывая ареальную
близость гутийской катакомбной культуры серой керамики с германо-
балто-славянской кельтеминарской общностью и тохарской культурой
расписной керамики, особенно ярко представленную в материалах посе-
ления и могильника Заманбаба и являющуюся главной отличительной
чертой их общей истории.

89 Многие исследователи, например, В. Н. Топоров, указывали на следы связей палеобалканских языков

с балто-славянскими диалектами, но считали их относительно недавними (см. Иванов, 2004, с. 55).

188
Заключение

Возможно, генезис двух языковых групп по линии тукри–тохары, давно

озвученный В. Б. Хеннингом, Т. В. Гамкрелидзе, В. В. Ивановым, и гутии–
гунны-эфталиты кому-то покажется странным, но между конечными зве-
ньями цепи прослеживается последовательность смены культур с посто-
янно сохраняющейся преемственностью. Исследователям, не понаслыш-
ке знающим археологию Средней Азии, изложенные выводы не покажут-
ся какими-то принципиально новыми. Необходимость смещения акцен-
тов с господствующей до сих пор теории индоиранской–иранской моно-
этничности или каком-то ином моноэтническом единстве Центральной
Азии назрела давно. Для этого достаточно было привести в соответствие
новые археологические данные с уже имеющимися результатами пред-
ыдущих исследований и посмотреть, насколько все вместе они отвечают
сложившимся концепциям. В археологии понимание «исторической кон-
цепции» может быть только одно — совокупность установленных фактов,
и когда они вступают в противоречие с концепцией, её не надо пытаться
приспосабливать, её надо видоизменять.
Многие проблемы исторической науки, обозначенные почти 100 лет на-
зад, так и не нашли не только решения, но и убедительного разъяснения,
некоторые из них попросту утонули в деталях, и обсуждение преврати-
лось в замкнутый логический круг. Возможно поэтому выдающиеся архе-
ологи прежних поколений в своих выводах зачастую были намного бли-
же к истине, чем мы в начале XXI в., и новейшие археологические данные,
за редким исключением, подтверждают именно их теории, сформулиро-
ванные еще в начале XX в. Тем не менее, и в наши дни всё еще сохраняет-
ся теория европейского центра, и периодически предпринимаются новые
попытки реанимировать гипотезу «европейской прародины». Во многом
благодаря усилиям сторонников «причерноморско-прикаспийского вари-
анта» смещение акцентов с Запада на Восток состоялось. Их идейные про-
тивники — последователи «анатолийской гипотезы» — блестяще отстоя-
ли приоритет Юга в становлении главных культурных достижений чело-
вечества. Введение в оборот археологических материалов Средней Азии,
совмещающих Восток и Юг, показало, в общем-то, правоту обеих сторон,
но не самые истоки протоиндоевропейской семьи, добраться до которых

 189
можно было только по линии тохарской ветви — самого уязвимого звена
большинства имеющихся гипотез.
На территории Средней Азии тоже нет истоков протоиндоевропейской
общности, поскольку начало ее ассоциируется с распространением про-
грессивной зарзийской каменной индустрии на позднепалеолитических
памятниках Зарзи в Иракском Курдистане и Шанидар в Иранском Загросе.
В мезолите (докерамическом неолите) происходит расширение ареа-
ла общности на северо-восток, что сопровождается разделением на две
основные группы — культура Джармо в Северном Ираке и прикаспий-
ская культура (Гарикамарбанд, Джебел, Айдабол) в Юго-Восточном
и Восточном Прикаспии. Обращает на себя внимание их взаимопро-
никновение, иногда наложение в виде чередования слоев обеих групп
на одном и том же памятнике.
В  раннем неолите на  основе культур круга Джармо складывается
анатолийско-тохаро-восточноиндоевропейская общность «красной рас-
писной керамики» Северного Ирана, на западе которой впоследствии вы-
делилась протоанатолийская диалектная группа — халафская культура.
Центр общности занимают носители индоиранских, греческих, армянских,
фригийских и фракийских диалектов, на востоке складывается протото-
харская джейтунская культура.
Прикаспийская мезолитическая общность положила начало двум
культурно-историческим общностям — неолитической прикаспийской (ай-
даболская культура) и кельтеминарской, состоящей из трех локальных ва-
риантов. В обособлении их отражено начало распада западноиндоевропей-
ского диалектного единства на две ветви — итало-кельто-иллирийскую (ай-
даболская культура Восточного Прикаспия) и германо-балто-славянскую
(кельтеминарскую культуру Приаралья).
В энеолите племена айдаболской культуры продвинулись на юг Вос­
точ­ной Европы, что привело к появлению днепро-донецкой культуры
(Средний Стог II). Расселение кельтеминарцев в северо-западном на-
правлении положило начало хвалынской культуры Поволжья (Съезжее).
Дальше к западу первая волна выходцев из Азии вызвала создание в кон-
тактной зоне гибридной культуры воронковидных кубков и такой же,
но менее синкретичной культуры шаровидных амфор. На далеком северо-
востоке постепенное расселение кельтеминарцев сменилось относитель-
но быстрым переселением какой-то их части, что привело к появлению
в Южной Сибири и на Алтае афанасьевской культуры.
Среднестоговская и хвалынская культуры вскоре были поглощены про-
тоиндоиранской майкопской культурой, пришедшей в причерноморско-
прикаспийские степи с юга по кавказскому пути. Сложение ее произо-
шло в Южном Прикаспии, на стыке ареала общности «красной распис-
ной керамики» и прикаспийского круга «древнееропейских» культур.
Ассимиляция блока культур Средний Стог II–Хвалынск майкопской куль-
турой привела к возникновению общеиндоиранской ямной культурно-
исторической общности.
Потомки джейтунцев — прототохары — прочно обосновались в северных
предгорьях Копетдага, где создали культуру Анау–Намазга с восточным

190
и западным ее вариантами. Наследники традиций центральной группы
«общности красной расписной керамики», вероятно, еще до отделения
протоиндоиранцев начали применять в гончарном производстве техно-
логию обжига в восстановительной среде. Формы сосудов остались преж-
ние, но появился тот признак, по которому культура получила свое назва-
ние — «восточной серой керамики». Другим ее отличительным признаком
является катакомбный способ захоронения (наряду с ямами, реже скле-
пами). Культура восточной серой керамики представляет собой восточ-
ноевропейскую группу праязыков — греко-«турано»-фригийско-армяно-
фракийскую диалектную общность.
В конце энеолита из восточноевропейской общности на запад, через
Малую Азию на Балканы уходят греки и фригийцы, тем самым стимули-
ровав, вероятно, дальнейшее распространение по малоазийскому полуо-
строву анатолийских языков. Другая часть общности («туранский» греко-
фригийский язык) переместилась на восток и северо-восток — в ареал куль-
туры Анау–Намазга, что привело к симбиозу двух культур, который с этого
времени ни разу не был нарушен. Племена, говорившие на «неизвестном»
греко-фригийском языке, были первыми индоевропейцами, проникши-
ми в глубинные районы Центральной Азии. Следствием контактов с ними
стало появление китайской культуры Луншань и те лексические заимство-
вания, на которые лингвисты давно обратили внимание.
Центр тяжести западноевропейской диалектной общности резко сместился
на северо-запад, в лесную и лесостепную зону Восточной Европы. Ушедшая
из Восточного Прикаспия айдаболская культура (итало-кельто-италийское
диалектное единство) создала среднеднепровскую культуру шнуровой ке-
рамики. Кельтеминарцы (германо-балто-славянское диалектное единство)
ушли по давно разведанному пути в лесную зону Волго-Окского междуречья
и основали там фатьяновскую культуру шнуровой керамики.
В эпоху ранней бронзы часть восточноевропейской диалектной общно-
сти, армяне и фракийцы, переселилась на север, и в результате в Северном
Причерноморье появилась принципиально новая для тех мест катакомбная
культура. Пришли народы катакомбной традиции из Южного Прикаспия
по тому же кавказскому пути, что и майкопская культура. В причерно-
морских степях они успели застать потомков майкопской культуры — об-
щеиндоиранские племена ямной исторической общности и еще долгое
время сосуществовали с ними, а также с племенами шнуровых керамик.
Тесные контакты указанных групп отразились в общем для их языков
оглушении согласных, состоявшемся где-то около середины III тыс. до н. э.
Сатемизация затронула индоиранские, армянские, фракийские (палеобал-
канские) и балто-славянские праязыки.
Приблизительно тогда же фракийские племена покинули Северное
Причерноморье и обосновались на севере Балкан, оставшаяся их часть
в исторический период, вероятно, стала известна под именем киммерий-
цы. Носители армянского праязыка и отдельные группы индоиранцев
вернулись в Закавказье, где влились в общность восточной серой керами-
ки, и, возможно, приняли участие в так называемом гутийском завоева-
нии Шумера. При таком избыточном давлении многие «прототуранские»

 191
племена серой керамики вынуждены были переселиться на северо-восток,
дойдя в своем движении практически до крайних пределов Евразии, где соз-
дали столь странную для тех мест окуневскую культуру и заложили основы
«сейминско-турбинского феномена». С ними в первый и последний раз в сво-
ей истории мигрировали в Фергану и Синьцзян прототохары, прочный образ
жизни которых никогда не предполагал стремление к перемене мест. В об-
щий поток переселения предков туров и тохаров на северо-восток были во-
влечены остатки кельтеминарского германо-балто-славянского населения,
прежние земли которых превратились в пустыню. Другая их часть еще рань-
ше ушла на северо-запад, где примкнула к своим родственникам фатьянов-
цам и стала известна как балановская культура.
После разгрома в Месопотамии остатки гутиев заняли оставленные
прототохарами земли прикопетдагской полосы и продвинулись в доли-
ну Мургаба, где попытались воссоздать прежний, шумерский стиль жиз-
ни. Так на юге Средней Азии появился Бактрийско-Маргианский археоло-
гический комплекс, создатели которого, если предложенная реконструк-
ция верна, говорили на греко-фригийском языке восточноевропейской
диалектной общности. В первой половине II тыс. до н. э. они были асси-
милированы индоариями-андроновцами, как и закавказские их собратья,
где культура восточной серой керамики становится присущей индоари-
ям и, должно быть, древним армянам. Походы двух этих групп индоариев
на юго-восток привели к так называемому «арийскому завоеванию» Индии
и сложению в долине Инда гибридной культуры серой расписной кера-
мики, индийской ветви ариев. Греко-фригийский диалект могла сохра-
нить только периферийная группа Юго-Восточного Прикаспия, известная
как культура архаического Дахистана, предки исторических дахов или за-
падных массагетов, разбитых и изгнанных отсюда Ахеменидским Ираном.
Последнее упоминание о них относится ко времени походов Александра
Великого в конце IV в. до н. э.
Восточные массагеты в конце своего существования успели оставить яр-
кий след в виде совместного с восточноиранскими народами «юечжийского
штурма» Греко-Бактрии и создания Кушанской империи, цари которой но-
сили «странные» имена, должно быть, греко-фригийского происхождения.
Растворение восточных массагетов-туров в среде центральноазиатских
племен алтайской языковой семьи откликнулось появлением племенного
союза хунну и последующим гуннским нашествием середины I тыс. н. э., по-
сле чего степи Евразии стали коренными землями тюрко-монгольского мира.
Тохары, прежде чем исчезнуть в этом мире, оставили нам замечатель-
ные памятники своего языка и тем самым создали острейшую «тохарскую
проблему», без решения которой трудно было даже приблизиться к пости-
жению «проблемы индоевропейской». Язык их исчез, но последние мате-
риальные признаки тохарской культуры обнаруживаются благодаря вне-
запно возродившейся в начале XI в. моде на лепную расписную керамику,
отголоски которой дошли до наших дней в виде гончарной традиции от-
даленных горных уголков Средней Азии.

192
Библиография

1. Абаев В. И. К вопросу о прародине и древнейших миграциях индои-

ранских народов // Древний Восток и античный мир. Сборник ста-
тей, посвященный профессору В. И. Авдиеву. М., 1972. С. 26–37.
2. Абдуллаев  К., Аннаев  Т. Раскопки на  городище Зартепа в  1979–
1981 гг. // ИМКУ. Вып. 23. Ташкент, 1990. С. 12–25.
3. Аванесова Н. А. Культура пастушеских племен эпохи бронзы азиат-
ской части СССР (по металлическим изделиям). Ташкент, 1991.
4. Аванесова Н. А. У истоков урбанистического Афрасиаба // ИМКУ.
Вып. 32. Ташкент, 2001. С. 57–68.
5. Аванесова Н. А. Случайные находки эпохи бронзы из фондов Госмузея-
заповедника Самарканда // У истоков цивилизации. Сборник статей
к 75-летию Виктора Ивановича Сарианиди. М., 2004. С. 405–414.
6. Аванесова Н. А. Двенадцатый полевой сезон на некрополе Бустон VI //
Археологические исследования в  Узбекистане  — 2004–2005  гг.
Выпуск 5. Ташкент, 2006. С. 23–30.
7. Авизова А. К. К вопросу о культурном своеобразии неолита Устюрта
(по  данным типолого-статистического анализа каменной инду-
стрии) // Археология Приаралья. Вып. IV. Ташкент, 1990. С. 3–28.
8. Акишев К. А., Кушаев Г. А. Древняя культура саков и усуней долины
реки Или. Алма-Ата, 1963.
9. Алексеев В. П. Антропологический очерк населения древнего и ран-
несредневекового Восточного Туркестана // Восточный Туркестан
в древности и раннем средневековье. Этнос, языки, религия. Под ре-
дакцией академика АН Таджикской ССР Б. А. Литвинского. М., 1992.
С. 388–405.
10. Алексеев В. П., Аскаров А. А., Ходжайов Т. К. Историческая антропо-
логия Средней Азии (палеолит – эпоха античности). Ташкент, 1990.
11. Алёкшин В. А. Культурные контакты древних племен Средней Азии
(неолит – эпоха бронзы) // Взаимодействие кочевых культур и древ-
них цивилизаций. Алма-Ата, 1989. С. 150–157.
12. Алиев Играр, Погребова М. Н. Об этнических процессах в областях
Восточного Закавказья и Западного Ирана в конце II – начале I тыся-
челетия до н. э. // Этнические проблемы истории Центральной Азии
в древности (II тысячелетие до н. э.). М., 1981. С. 126–137.
13. Альбаум Л. И. Некоторые культовые предметы в экспозиции Музея
истории народов Узбекистана (эпоха камня и бронзы) // Времен

 193
 связующая нить (по материалам музейных фондов). Под редакцией
Г. Р. Рашидова и Э. В. Ртвеладзе. Ташкент, 1992. С. 68–82.
14. Аманбаева Б. Э., Рогожинский А. Е., Мэрфи Д. Могильник Шагым —
новый памятник эпохи бронзы Восточной Ферганы (Кыргызстан) //
Ар­хео­ло­гические исследования в Узбекистане. Вып. 5. Ташкент, 2006.
С. 256–265.
15. Анарбаев А. А., Матбабаев Б. Х. Раннесредневековый городской некро-
поль ферганцев // ИМКУ. Вып. 29. Самарканд, 1998. С. 77–95.
16. Андреев Н. Д. Раннеиндоевропейский праязык. Л., 1986.
17. Андрианов Б. В. Проблема происхождения ирригационного земле-
делия и современные археологические исследования // История, ар-
хеология и этнография Средней Азии. Сборник статей к 60-летию
со дня рождения С. П. Толстова. М., 1968. С. 16–25.
18. Аннаев Т. Д. Раннесредневековые поселения Северного Тохаристана.
Ташкент, 1988.
19. Антонова  Е. В. Несколько заметок о  первобытной археологии
Синьцзяна  // Восточный Туркестан и  Средняя Азия. История.
Культура. Связи. Под редакцией Б. А. Литвинского. М., 1984. С. 55–60.
20. Антонова  Е. В. Бронзовый век  // Восточный Туркестан в  древ-
ности и раннем средневековье. Очерки истории. Под редакцией
С. Л. Тихвинского и Б. А. Литвинского. М., 1988. С. 136–155.
21. Антонова Е. В. Еще раз о культовых сосудах БМАК // У истоков циви-
лизации. Сборник статей к 75-летию Виктора Ивановича Сарианиди.
М., 2004. С. 193–201.
22. Антонова Е. В. Об останках животных в памятниках Бактрийско-
маргианского археологического комплекса (БМАК) // Центральная
Азия: источники, история, культура: материалы Международной
научной конференции, посвященной 80-летию Е. А.  Давидович
и  Б. А.  Литвинского (Москва, 3–5  апреля 2003  г.). Отв. ред.
Е. А. Антонова, Т. К. Мкртычев. М., 2005. С. 105–117.
23. Антонова Е. В., Литвинский Б. А. К вопросу об истоках древней куль-
туры Переднего Востока (раскопки Невали-Чори) // ВДИ. 1998. № 1.
С. 36–47.
24. Артеменко И. И. Фатьяновский могильник на Олочинской горе //
КСИА. Вып. 93. М., 1963. С. 55–57.
25. Аскаров А. Культура Заман-баба в низовьях Зеравшана // ОНУ. 1962.
№ 11. С. 59–65.
26. Аскаров А. Поселение Заман-Баба // КСИА. Вып. 93. М., 1963. С. 86–92.
27. Аскаров А. А. Расписная керамика Джар-Кутана // Бактрийские древ-
ности. Л., 1976. С. 17–19.
28. Аскаров  А. А. Древнеземледельческая культура эпохи бронзы
юга Узбекистана. Ташкент, 1977.
29. Аскаров А. А. К вопросу о происхождении культуры племен с распис-
ной керамикой эпохи поздней бронзы и раннего железа // Этнография
и археология Средней Азии. М., 1979. С. 34–37.
30. Аскаров  А. А. Южный Узбекистан во II  тысячелетии до  н. э.  //
Этнические проблемы истории Центральной Азии в древности (II ты-
сячелетие до н. э.). М., 1981. С. 167–179.
31. Аскаров А. А., Альбаум Л. И. Поселение Кучуктепа. Ташкент, 1979.
32. Бабаков О., Рыкушина Г. В., Дубова Н. А., Васильев С. В., Пестряков А. П.,
Ходжайов  Т. К. Антропологическая характеристика населения,

194
 захороненного в некрополе Гонур-Депе // Некрополь Гонура и иран-
ское язычество. М., 2001. С. 105–132.
33. Бадер О. Н. Балановский могильник. Из истории лесного Поволжья
в эпоху бронзы. М., 1963.
34. Бадер  О. Н. Древнейшие земледельцы Северной Месопотамии.
Исследования Советской археологической экспедиции в Ираке на по-
селениях телль Магзалия, телль Сотто, Кюльтепе. Ответственный ре-
дактор Р. М. Мунчаев. М., 1989.
35. Байпаков К. М., Бороффка Н., Савельева Т. В., Ахатов Г. А., Лобас Д. А.,
Ержанова А. А. Итоги археологических исследований Северного
Приаралья по проекту INTAS «CLIMAN» // Известия НАН РК. Серия
общественных наук. 2004. № 1. С. 236–254.
36. Балахванцев А. С. Старая Ниса: хронология и интерпретация //
Центральная Азия: источники, история, культура: материалы
Международной научной конференции, посвященной 80-летию
Е. А. Давидович и Б. А. Литвинского (Москва, 3–5 апреля 2003 г.). Отв.
ред. Е. А. Антонова, Т. К. Мкртычев. М., 2005. С. 172–190.
37. Бахтеев Ф. Х. К археологическим раскопкам в Кызылкумах // ОНУ.
1962. № 11. С. 65–66.
38. Бенвенист  Э. Тохарский и  индоевропейский  // Тохарские язы-
ки. Сборник статей под  редакцией и  с  вступительной статьей
В. В. Иванова. М., 1959. С. 90–108.
39. Бердыев О. Чакмаклы-депе — новый памятник времени Анау IА //
История, археология и этнография Средней Азии. Сборник статей
к 60-летию со дня рождения С. П. Толстова. М., 1968. С. 26–34.
40. Бердыев О. Материальная культура Туркменистана в период неоли-
та и раннего энеолита // Первобытный Туркменистан. Под редакци-
ей В. М. Массона, Б. Атагаррыева. Ашхабад, 1976. С. 14–81.
41. Берёзкин Ю. Е. Индоевропейска я проблема и  археология  //
Археологические Вести. 1992. № 1. С. 200–203.
42. Берёзкин Ю. Е. Исследования по археологии Ближнего Востока
и Средней Азии // Археологические Вести. 1992. № 1. С. 218–223.
43. Берёзкин Ю. Е. У истоков месопотамской письменности и искусства //
Археологические Вести. 2000. № 7. С. 334–338.
44. Берлизов  Н. И., Каминский  В. Н. А ланы, Кангюй и  Давань  //
Петербургский археологический вестник. № 7. Санкт-Петербург, 1993.
С. 94–112.
45. Бернштам А. Н. К вопросу об усунь||кушан и тохарах (Из истории
Центральной Азии) // СЭ. 1947. № 3. С. 41–47.
46. Бичурин Н. Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших
в Средней Азии в древние времена. Т. II. М.–Л., 1950.
47. Богаевский  Б. Л. Раковины в  расписной керамике Китая, Крита
и Триполья // Известия ГАИМК. Том VI. Вып. 8–9. Л., 1931. С. 1–99.
48. Болелов С. Б. Погребения по обряду кремации на территории Средней
Азии // РА. 1994. № 4. С. 98–105.
49. Бонгард-Левин Г. М. К проблеме генезиса древнеиндийской цивили-
зации (Индоарии и местные субстраты) // ВДИ. 1979. № 3. С. 3–26.
50. Бонгард-Левин Г. М. Этнические процессы в Индостане (III–I тыся-
челетия до н. э.) // Этнические проблемы истории Центральной Азии
в древности (II тысячелетие до н. э.). М., 1981. С. 301–310.
51. Бонгард-Левин Г. М., Деопик Д. В. К проблеме происхождения народов

 195
 мунда (В свете археологических исследований последних лет) // СЭ.
1957. № 1. С. 46–56.
52. Бонгард-Левин Г. М., Грантовский Э. А. От Скифии до Индии. Древние
арии: мифы и история. М., 1983.
53. Бонгард-Левин Г. М., Гуров Н. В. Древнейшая этнокультурная исто-
рия народов Индостана: итоги, проблемы, задачи исследования //
Древний Восток: этнокультурные связи. М., 1988. С. 58–111.
54. Бороффка Н. Глиняные модели повозок в Карпатах и проблема про-
исхождения боевых колесниц // Происхождение и распространение
колесничества. Сборник научных статей. Луганск, 2008. С. 30–46.
55. Бостонгухар С. Верховья Зерафшана во II тыс. до н. э. Душанбе, 1998.
56. Брук С. И. Этнический состав и размещение населения в странах
Передней Азии // Переднеазиатский этнографический сборник. I.
Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Новая се-
рия. Т. XXXIX. М., 1958. С. 73–109.
57. Бруне Ф. Связи между Акчадарьей, Маргианой и Сеистаном в III ты-
сячелетии до н. э. // Древняя Маргиана — новый центр мировой ци-
вилизации. Материалы Международной научной конференции (14–
16 Санджар). Мары, 2006. С. 205.
58. Брюсов А. Я. К вопросу об индоевропейской проблеме // СА. 1958. № 3.
С. 18–26.
59. Брюсов А. Я. Об экспансии «культур с боевыми топорами» в конце
III тысячелетия до н. э. // СА. 1961. № 3. С. 14–33.
60. Бунак В. В. Краниологические типы западноевропейского неолита //
КСИЭ. I. М., 1946. С. 51–54.
61. Вайман А. А. О квазишумерских табличках Тэртэрии // Археоло­г и­
чес­кие Вести. 1994. № 3. С. 181–188.
62. Вактурская Н. Н. О поездке в Южные Кызыл-Кумы в 1955 г. // Полевые
исследования Хорезмской экспедиции в 1954–1956 гг. Материалы
Хорезмской экспедиции. Вып. 1. С. 39–51.
63. Валиханов Ч. Избранные произведения. Вступ. статья А. Х. Маргулана.
М., 1986.
64. Варенов А. В. Южносибирские культуры эпохи ранней и поздней брон-
зы в Восточном Туркестане // Гуманитарные науки в Сибири. № 3.
Новосибирск, 1998. С. 60–72.
65. Варенов А. В. Новая культура эпохи бронзы из китайской части Алтая
// Древности Алтая. Известия лаборатории археологии № 4. Горно-
Алтайск, 1999. С. 53–59.
66. Васильев И. Б., Матвеева Г. И. Могильник у с. Съезжее на р. Самаре //
СА. 1979. № 4. С. 147–167.
67. Васильев И. Б., Кузнецов П. Ф., Семенова А. П. Потаповский курган-
ный могильник индоиранских племен на Волге. Самара, 1994.
68. Васильев Л. С. Происхождение древнекитайской цивилизации //
Вопросы истории. 1974. № 12. С. 86–102.
69. Васильев Л. С. Проблемы генезиса китайской цивилизации. Фор­ми­
ро­вание основ материальной культуры и этноса. М., 1976.
70. Вертоградова В. В. Находка надписи неизвестным письмом на Кара-
тепе // Буддийские памятники Кара-тепе в Старом Термезе. Вып. V.
М., 1982. С. 160–167.
71. Вертоградова В. В. Индийская эпиграфика из Кара-тепе в Старом
Термезе (проблемы дешифровки и интерпретации). М., 1995.

196
72. Вигасин А. А. «Перипл Эритрейкого моря» и политическая карта
Индии // ВДИ. 2001. № 1 (236). С. 3–13.
73. Виноградов А. В. К вопросу о южных связях кельтеминарской куль-
туры // СЭ. 1957. № 1. С. 25–45.
74. Виноградов А. В. Новые неолитические находки Хорезмской экспеди-
ции АН СССР 1957 г. // Материалы Хорезмской экспедиции. Вып. 4.
М., 1960. С. 63–81.
75. Виноградов А. В. Неолит Устюрта // История, археология и этногра-
фия Средней Азии. Сборник статей к 60-летию со дня рождения
С. П. Толстова. М., 1968. С. 64–75.
76. Виноградов А. В. О локальных вариантах неолитической культуры
Кызылкумов // КСИА. Вып. 122. М., 1970. С. 31–36.
77. Виноградов А. В. Исследования памятников каменного века в Се­
вер­ном Афганистане // Древняя Бактрия. Материалы Советско-
Афганской археологической экспедиции. Вып. 2. М., 1979а. С. 7–62.
78. Виноградов А. В. О распространении наконечников стрел кельтеми-
нарского типа // Этнография и археология Средней Азии. М., 1979б.
С. 3–10.
79. Виноградов А. В. Древние охотники и рыболовы Среднеазиатского
междуречья. Труды Хорезмской археолого-этнографической экспе-
диции. Вып. XIII. М., 1981.
80. Виноградов А. В., Кузьмина Е. Е. Литейные формы из Лявлякана //
СА. 1970. № 2. С. 125–135.
81. Виноградов А. В., Мамедов Э. Д. Первобытный Лявлякан. Этапы древ-
нейшего заселения и освоения Внутренних Кызылкумов. Материалы
Хорезмской экспедиции. Вып. 10. М., 1975.
82. Виноградов А. В., Итина М. А., Яблонский Л. Т. Древнейшее населе-
ние низовий Амударьи (археолого-палеоантропологическое иссле-
дование). Труды Хорезмской археолого-этнографической экспеди-
ции. Вып. XV. М., 1986.
83. Виноградова Н. М. Погребальный обряд культуры Свата (Северо-
Западный Пакистан) // Проблемы интерпретации памятников куль-
туры Востока. М., 1991. С. 23–65.
84. Виноградова Н. М. Исследования контактов земледельческого и степ-
ного населения на юге Средней Азии (Южный Таджикистан) в эпо-
ху поздней бронзы // Археология, палеоэкология и палеодемография
Евразии. Сборник статей. М., 2000. С. 89–109.
85. Виноградова Н. М. Юго-Западный Таджикистан в эпоху поздней
бронзы. М., 2004.
86. Виноградова Н. М., Кузьмина Е. Е. Контакты степных и земледельче-
ских племен Средней Азии в эпоху бронзы // Восточный Туркестан
в системе культур древнего и средневекового Востока. Под редакци-
ей Б. А. Литвинского. М., 1986. С. 126–151.
87. Воробьева-Десятовская М. И. Индийцы в Восточном Туркестане (неко-
торые социологические аспекты) // Восточный Туркестан и Средняя
Азия. История. Культура. Связи. Под редакцией Б. А. Литвинского. М.,
1984. С. 61–96.
88. Воронец М. Э. Каменное изображение змеи из кишлака Сох Ферганской
области // КСИИМК. Вып. 61. М., 1956. С. 48–55.
89. Гамкрелидзе Т. В., Иванов Вяч. Вс. Древняя Передняя Азия и ин-
доевропейская проблема. Временные и ареальные характеристики

 197
 общеиндоевропейского языка по лингвистическим и культурно-
историческим данным // ВДИ. 1980. № 3. С. 3–27.
90. Гамкрелидзе Т. В., Иванов Вяч. Вс. Миграции племен — носителей ин-
доевропейских диалектов — с первоначальной территории расселения
на Ближнем Востоке в исторические места их обитания в Евразии //
ВДИ. 1981. № 2. С. 11–33.
91. Гамкрелидзе Т. В., Иванов Вяч. Вс. К проблеме прародины носителей
родственных диалектов и методам ее установления (по поводу статей
И. М. Дьяконова в ВДИ, 1982, № 3 и 4) // ВДИ. 1984. № 2. С. 107–122.
92. Гамкрелидзе Т. В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоев-
ропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ прая-
зыка и протокультуры. Том I, II. Тбилиси, 1984.
93. Гамкрелидзе Т. В., Иванов Вяч. Вс. Первые индоевропейцы в истории:
предки тохар в древней Передней Азии // ВДИ. 1989. № 1. С. 14–39.
94. Генинг В. Ф., Зданович Г. Б., Генинг В. В. Синташта: археологические
памятники арийских племен Урало-Казахстанских степей. Часть 1.
Челябинск, 1992.
95. Георгиев В. И. Балто-славянский и тохарский языки // ВЯ. 1958. № 6.
С. 3–20.
96. Георгиев В. И. Днешното състояние на проучванията върху тракий-
ския език // Археология (София). 1960. Год II. Кн. 2. С. 13–27.
97. Гинзбург В. В., Трофимова Т. А. Палеоантропология Средней Азии. М.,
1972.
98. Гиршман Р. Иран и миграции индоариев и иранцев // Этнические про-
блемы истории Центральной Азии в древности. М., 1981. С. 140–144.
99. Горбунова Н. Г. Кугайско-карабулакская культура Ферганы // СА. 1983.
№ 3. С. 23–46.
100. Грантовский Э. А. «Серая керамика», «расписная керамика» и индо-
иранцы // Этнические проблемы истории Центральной Азии в древ-
ности (II тысячелетие до н. э.). М., 1981. С. 245–273.
101. Григорьев С. А. Древние индоевропейцы. Опыт исторической рекон-
струкции. Челябинск, 1999.
102. Грозный Б. Доисторические судьбы Передней Азии // ВДИ. 1940.
№ 3–4. С. 24–45.
103. Грязнов М. П. Афанасьевская культура на Енисее. СПб., 1999.
104. Гулямов Я. Г., Исламов У., Аскаров А. Первобытная культура и воз-
никновение орошаемого земледелия в низовьях Заравшана. Ташкент,
1966.
105. Гутлыев  Г. Раскопки поселения раннежелезного века Ясы-депе
в Каахкинском районе // Каракумские древности. Вып. V. Ашхабад,
1977. С. 18–24.
106. Дани Ахмад Хасан. Новые открытия в Северном Пакистане и про-
блема происхождения дардской культуры // Stratum plus. 1999. № 2.
С. 362–367.
107. Даниленко  В. Н. Неолит Украины. Главы древней истории юго-
восточной Европы. Киев, 1969.
108. Дергачев В. А. Памятники позднего Триполья (опыт систематизации).
Кишинёв, 1980.
109. Дергачев В. А. О скипетрах, о лошадях, о войне (этюды в защиту ми-
грационной теории М. Гимбутас). СПб., 2007.
110. Джаракян Р. В. Этнический состав населения к северу от долины реки

198
 Диялы (Ирак) в III тысячелетии до н. э. // ВДИ. 1994. № 2. С. 3–16.
111. Димитров Д. П. Троя VIIb и балканските тракийски и мизийски пле-
мена // Археология (София). 1968. Год X. Кн. 4. С. 1–15.
112. Долуханов П. М. Истоки миграций (моделирование демографиче-
ских процессов по археологическим и экологическим данным) //
Проблемы археологии. Сборник статей. Вып. II. Л., 1978. С. 38–43.
113. Долуханов П. М., Щетенко А. Я., Този М. Серия радиоуглеродных да-
тировок наслоений эпохи бронзы на Намазгадепе // СА. 1985. № 4.
С. 118–123.
114. Дубова Н. А. Население Гонура по данным антропологии // Древняя
Маргиана  — новый центр мировой цивилизации. Материалы
Международной научной конференции (14–16 Санджар). Мары, 2006.
С. 169–174.
115. Дуке Х. Новый могильник тюркского времени в Южном Узбекистане //
УСА. Вып. 3. Л., 1975. С. 76.
116. Дуке Х. Туябугузские поселения бургулюкской культуры. Ташкент,
1982.
117. Дунаевская И. М. О характере и связях языков древней Малой Азии //
ВЯ. 1954. № 6. С. 62–80.
118. Дьяконов И. М. О языках древней Передней Азии // ВЯ. 1954. № 5.
С. 43–64.
119. Дьяконов И. М. Народы древней Передней Азии // Переднеазиатский
этнографический сборник. I. Труды Инстит у та этнографии
им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Новая серия. Т. XXXIX. М., 1958. С. 5–72.
120. Дьяконов И. М. Рецензия на книгу: В. М. Массон, Древне­земле­дель­
ческая культура Маргианы (Материалы и исследования по археоло-
гии СССР, № 73), М.–Л., 1959 // ВДИ. 1960. № 3. С. 196–203.
121. Дьяконов И. М. Языки древней Передней Азии. М., 1967.
122. Дьяконов И. М. Арийцы на Ближнем Востоке. Конец мифа (К методи-
ке исследования исчезнувших языков) // ВДИ. 1970. № 4. С. 39–63.
123. Дьяконов И. М. Фригийский язык // Древние языки Малой Азии.
Сборник статей под редакцией И. М. Дьяконова и Вяч. Вс. Иванова.
М., 1980. С. 357–377.
124. Дьяконов И. М. О прародине носителей индоевропейских диалектов.
I // ВДИ. 1982а. № 3. С. 3–30.
125. Дьяконов И. М. О прародине носителей индоевропейских диалектов.
II // ВДИ. 1982б. № 4. С. 11–25.
126. Дьяконов  И. М. Прародина индоевропейцев. (По  поводу книги
Е. Е. Кузьминой «Откуда пришли индоарии?». М., 1994) // ВДИ. 1995.
№ 1. С. 123–130.
127. Дьяконов И. М., Старостин С. А. Хуррито-урартские и восточнокав-
казские языки // Древний Восток: этнокультурные связи. М., 1988.
С. 164–207.
128. Дыбо А. В. Лингвистические контакты ранних тюрков: лексический
фонд: пратюркский период. М., 2007.
129. Дюринг-Касперс Э. Маргианско-Бактрийский археологический ком-
плекс и хараппское письмо // ВДИ. 1997. № 3. С. 51–65.
130. Заднепровский Ю. А. Городище Эйлатан (к вопросу о датировке па-
мятника) // СА. 1960. № 3. С. 29–45.
131. Заднепровский Ю. А. Древнеземледельческая культура Ферганы.
МИА. № 118. М.-Л., 1962.

 199
132. Заднепровский Ю. А. Рецензия на книгу Namio Egami and Shinji Fukai,
Seiichi Masuda. The Excavations of Noruzmahale and Khoramrud. 1960
(Tokyo). The Institute for Oriental Culture, the University of Tokyo, 1966 //
СА. 1969. № 1. С. 304–307.
133. Заднепровский Ю. А. К проблеме этнической принадлежности ката-
комбных памятников Средней Азии // Петербургский археологиче-
ский вестник. № 8. Санкт-Петербург, 1994. С. 114–118.
134. Заднепровский Ю. А. Ошское поселение к истории Ферганы в эпоху
поздней бронзы. Бишкек, 1997.
135. Захаров  А. О. К  проблеме происхождения юечжей  // Проблемы
истории, фи лологии, к ульт у ры. Вып.  XII  (в  честь 70-лети я
С. Д. Крыжицкого). Москва–Магнитогорск, 2002. С. 447–455.
136. Збруева А. В. Древние культурные связи Средней Азии и Приуралья //
ВДИ. 1946. № 3. С. 182–190.
137. Зданович Г. Б. Бронзовый век Урало-Казахстанских степей (основы
периодизации). Свердловск, 1988.
138. Иванов Вяч. Вс. Тохарские языки и их значение для сравнительно-
исторического исследования индоевропейских языков (Памяти
В. С. Воробьева-Десятовского) // Тохарские языки. Сборник статей
под редакцией и с вступительной статьей В. В. Иванова. М., 1959.
С. 5–37.
139. Иванов Вяч. Вс. Анатолийские языки // Древние языки Малой Азии.
Сборник статей под редакцией И. М. Дьяконова и Вяч. Вс. Иванова.
М., 1980. С. 129–160.
140. Иванов Вяч. Вс. История славянских и балканских названий метал-
лов. М., 1983.
141. Иванов Вяч. Вс. Древневосточные связи этрусского языка // Древний
Восток: этнокультурные связи. М., 1988. С. 208–218.
142. Иванов Вяч. Вс. О соотношении археологических, лингвистических
и культурно-семиотических реконструкций (на материале комплек-
са Тоголок-21) // ВДИ. 1989. № 2. С. 171–175.
143. Иванов Вяч. Вс. Тохары // Восточный Туркестан в древности и ран-
нем средневековье. Этнос, языки, религия. Под редакцией академи-
ка АН Таджикской ССР Б. А. Литвинского. М., 1992а. С. 6–31.
144. Иванов Вяч. Вс. Памятники тохароязычной письмености // Восточный
Туркестан в древности и раннем средневековье. Этнос, языки, рели-
гия. Под редакцией академика АН Таджикской ССР Б. А. Литвинского.
М., 1992б. С. 222–270.
145. Иванов Вяч. Вс. Индоевропейские миграции // Stratum: структуры
и катастрофы. СПб., 1997. С. 20–25.
146. Иванов Вяч. Вс. Двадцать лет спустя о доводах в пользу расселе-
ния носителей индоевропейских диалектов из Древнего Ближнего
Востока  // У  истоков цивилизации. Сборник статей к  75-летию
Виктора Ивановича Сарианиди. М., 2004. С. 41–67.
147. Иванов Г. П. Археологические культуры Ферганы (периодизация
и синхронизация). Автореферат диссертации на соискание ученой
степени канд. ист. наук. Самарканд, 1999.
148. Иессен А. А. Каменная скульптура медведя из Туркмении // Труды
Отдела истории первобытной культуры Государственного Эрмитажа.
Том I. Л., 1941. С. 9–16.
149. Иллич-Свитыч  В. М. Опыт сравнения ностратических языков

200
 (семитохамитский, картвельский, индоевропейский, уральский, дра-
видийский, алтайский). Т. 1. Под редакцией и с вступительной ста-
тьей В. А. Дыбо. М., 1971.
150. Иневаткина О. Н. Начальные этапы урбанизации Самаркандского
Согда и его западные пределы // Материальная культура Востока.
Сборник статей. Вып. 5. Научн. ред. Л. М. Носкова. М., 2010. С. 6–26.
151. Иностранцев К. А. О древнеиранских погребальных обычаях и по-
стройках // Журнал министерства народного просвещения. Новая
серия. Часть XX. СПб., 1909 (март). С. 95–121.
152. Исаков А. И. Саразм (к вопросу становления раннеземледельческой
культуры Зеравшанской долины (раскопки 1977–1983 гг.)). Душанбе,
1991.
153. Исаков А. И. Богатое женское погребение из Саразма (Таджикистан) //
Археологические Вести. 1992. № 1. С. 64–75.
154. Исамиддинов М. Х. Истоки городской культуры Самаркандского
Согда. Ташкент, 2002.
155. Исамиддинов М. Х. Стратиграфия городища Коктепа и некоторые
вопросы истории и культуры Согдианы эллинистического перио-
да // Традиции Востока и Запада в античной культуре Средней Азии.
Сборник статей в честь П. Бернара. Под редакцией К. Абдуллаева.
Ташкент, 2010, с. 131–140.
156. Исамиддинов М. Х., Рапен К. К стратиграфии городища Коктепа //
ИМКУ. Вып. 30. Ташкент, 1999, с. 68–79.
157. Исламов У. И., Тимофеев В. И. Культура каменного века Центральной
Ферганы. Ташкент, 1986.
158. ИТН — История таджикского народа. Т. I. С древнейших времен до
V в. н. э. Под редакцией Б. Г. Гафурова и Б. А. Литвинского. М., 1963.
159. ИТН — История таджикского народа. Т. I. Древнейшая и древняя
история. Под редакций Б. А. Литвинского и В. А. Ранова. Душанбе,
1998.
160. Итина М. А. Из истории населения степной полосы Среднеазиатского
междуречья в эпоху бронзы // КСИА. Вып. 122. М., 1970. С. 49–53.
161. Итина М. А. История степных племен Южного Приаралья (II – начало
I тысячелетия до н. э.). Труды Хорезмской археолого-этнографической
экспедиции. Вып. 10. М., 1977.
162. Йоффи Н. «Чужеземцы» в Месопотамии // ВДИ. 1989. № 2. С. 95–100.
163. Канева И. Т. Шумерский героический эпос. Транскрипции, пере-
вод, комментарии и вводные статьи // ВДИ. 1964. № 3–4. С. 245–267;
191–225.
164. Каспаров А. К. Собака эпохи энеолита из Южной Турмении по палео-
зоологическим данным // Археологические Вести. 2000. № 7. С. 41–47.
165. Кесь А. С., Итина М. А., Виноградов А. В. К палеогеографии Акча-
Дарьи // КСИА. Вып. 122. М., 1970. С. 110–113.
166. Кирчо Л. Б. Хронология эпохи позднего энеолита — средней брон-
зы Средней Азии (погребения Алтын-депе). Труды Института исто-
рии материальной культуры. Т. XVI. Под редакцией В. М. Массона
и Ю. Е. Берёзкина. СПб., 2005.
167. Киселев С. В. Древняя история Южной Сибири. Второе издание. М.,
1951.
168. Киселев С. В. Неолит и бронзовый век Китая (по материалам научной
командировки в КНР) // СА. 1960. № 4. С. 244–266.

 201
169. Кияткина  Т. П. Краниология энеолитического А лтын-депе  //
Новые исследования по археологии Туркменистана. Ашхабад, 1980.
С. 145–153.
170. Кияшко  А. В. Происхождение катакомбной культуры Нижнего
Подонья. Волгоград, 1999.
171. Клейн Л. С. Миграция тохаров в свете археологии // Stratum plus. 2000.
№ 2. С. 178–187.
172. Кляшторный С. Г., Султанов Т. И. Государства и народы евразийских
степей. Древность и средневековье. СПб., 2004.
173. Ковалев А. Древние кочевники на границах китайских государств //
Miras. 2001. № 2. С. 124–130.
174. Ковалев А. А. Древнейшая миграция из Загроса в Китай и пробле-
ма прародины тохаров // Археолог: детектив и мыслитель. Сборник
статей, посвященный 77-летию Л. С. Клейна. Санкт-Петербург, 2004.
С. 249–292.
175. Ковалевская В. Б. Доместикация и использование коня в Евразии в V–
III тыс. до н. э. // Древность: историческое знание и специфика источ-
ника. Материалы международной научной конференции, посвящен-
ной памяти Э. А. Грантовского и Д. С. Раевского. Вып. IV. 14–16 дека-
бря 2009 г. Отв. ред. А. С. Балахванцев. М., 2009. С. 56–57.
176. Кожин П. М. Новый этап первобытной и раннеисторической архео-
логии Средней Азии // Труды Маргианской археологической экспе-
диции. На пути открытия цивилизации. Сборник статей к 80-летию
В. И. Сарианиди. СПб., 2010. С. 135–143.
177. Кореневск ий  С. Н. Древнейшие зем леде льцы и  ско т оводы
Предкавказья: Майкопско-новосвободненская общность, проблемы
внутренней типологии. М., 2004.
178. Кореневский  С. Н. Радиокарбонные даты древнейших курганов
Восточной Европы и энеолитического блока памятников Замок —
Мешоко — Свободное // Вопросы археологии Поволжья. Вып. 4.
Самара, 2006. С. 141–147.
179. Кореневский  С. Н. О  зооморфных прототипах каменных скипе-
тров эпохи энеолита, раннего периода бронзового века Восточной
Европы и Кавказа // Проблемы истории, филологии, культуры.
Вып. XXI. В честь 80-летия Р. М. Мунчаева. Москва–Магнитогорск–
Новосибирск, 2008. С. 86–111.
180. Корниенко Т. В. К проблеме культового строительства в Северной
Месопотамии в эпоху докерамического неолита // Археологические
Вести. 2005. № 12. С. 179–187.
181. Коробкова Г. Ф. Проблема культур и локальных вариантов в мезоли-
те и неолите Средней Азии // КСИА. Вып. 122. М., 1970. С. 21–26.
182. Коробкова Г. Ф. Культуры и локальные варианты мезолита и неолита
Средней Азии (по материалам каменной индустрии) // СА. 1975. № 3.
С. 8–27.
183. Коробкова Г. Ф. Мезолит Средней Азии и его особенности // КСИА.
Вып. 149. М., 1977. С. 108–115.
184. Коробкова Г. Ф. Средняя Азия и Казахстан // Археология СССР. Неолит
Северной Евразии. Ответственный редактор тома С. В. Ошибкина. М.,
1996. С. 87–133.
185. Коробкова Г. Ф., Крижевская Л. Я., Мандельштам А. М. К вопросу о не-
олите Прикаспия (по материалам памятников Карабугаза) // История,

202
 археология и этнография Средней Азии. Сборник статей к 60-летию
со дня рождения С. П. Толстова. М., 1968. С. 53–63.
186. Корякова Л. Н. Среда, культура и общество лесостепного Зауралья
во второй половине I тыс. до н. э. по материалам Павлиновского ар-
хеологического комплекса. Екатеринбург–Сургут, 2009.
187. Косарев М. Ф., Кузьминых С. В. К проблеме поисков уральской пра-
родины // Journal de la Société Finno-Ougrienne 89, Helsinki, 2001,
pp. 99–126.
188. Котович В. Г. Археологические данные к древней истории При­кас­пий­
ского пути // Проблемы археологии. Сборник статей. Вып. II. Л., 1978.
С. 54–61.
189. Крайнов  Д. А. Древнейшая история Волго-Окского междуречья
(Фатьяновская культура. II тысячелетие до н. э.). М., 1972.
190. Крайнов Д. А. Фатьяновская культура // Археология СССР. Эпоха брон-
зы лесной полосы СССР. Ответственные редакторы тома: О. Н. Бадер,
Д. А. Крайнов, М. Ф. Косарев. М., 1987. С. 58–76.
191. Краснов  Ю. А. Об  истоках пашенного земледелия в  Восточной
Европе // СА. 1980. № 3. С. 15–23.
192. Краузе В. Тохарский язык // Тохарские языки. Сборник статей под ре-
дакцией и с вступительной статьей В. В. Иванова. М., 1959. С. 39–89.
193. Крижевская  Л. Я. Неолитические поселения на  северо-востоке
Башкирии // СА. 1962. № 2. С. 97–111.
194. Крижевская Л. Я. К вопросу о взаимоотношении населения Южного
Урала и Средней Азии в неолитическую эпоху // КСИА. Вып. 122. М.,
1970. С. 27–30.
195. Крижевская Л. Я. К вопросу о неолите Северо-Восточного Прикаспия //
МИА. № 185. Палеолит и неолит СССР. Том 7. Л., 1972. С. 271–279.
196. Крупнов Е. И. Древнейшая культура Кавказа и кавказская этническая
общность (К проблеме происхождения коренных народов Кавказа) //
СА. 1964. № 1. С. 26–43.
197. Крюков М. В. Восточный Туркестан в III в. до н. э. – VI в. н. э. //
Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье. Очерки
истории. Под редакцией С. Л. Тихвинского и Б. А. Литвинского. М.,
1988. С. 223–296.
198. Крюков М. В., Софронов М. В., Чебоксаров Н. Н. Древние китайцы: про-
блемы этногенеза. М., 1978.
199. Кузьмина Е. Е. Могильник Заманбаба (К вопросу о культурных свя-
зях населения долины нижнего Зеравшана в III–II тысячелетиях
до н. э.) // СЭ. 1958. № 2. С. 24–33.
200. Кузьмина  Е. Е. К  вопросу о  формировании культуры Северной
Бактрии («Бактрийский мираж» и археологическая действитель-
ность) // ВДИ. 1972. № 1. С. 131–147.
201. Кузьмина Е. Е. Происхождение индоиранцев в свете новейших архе-
ологических данных // Этнические проблемы истории Центральной
Азии в древности. М., 1981. С. 101–125.
202. Кузьмина Е. Е. Экология степей Евразии и проблема происхождения
номадизма // ВДИ. 1997. № 2. С. 81–95.
203. Кузьмина Е. Е. Первая волна миграции индоиранцев на юг // ВДИ.
2000. № 4. С. 3–20.
204. Кузьмина Е. Е. Современное состояние проблемы доместикации ло-
шади и происхождения колесниц // У истоков цивилизации. Сборник

 203
 статей к 75-летию Виктора Ивановича Сарианиди. М., 2004. С. 129–141.
205. Кузьмина Е. Е. К вопросу о современном состоянии проблемы про-
исхождения индоиранцев // Центральная Азия: источники, исто-
рия, культура: материалы Международной научной конференции,
посвященной 80-летию Е. А. Давидович и Б. А. Литвинского (Москва,
3–5 апреля 2003 г.). Отв. ред. Е. А. Антонова, Т. К. Мкртычев. М., 2005.
С. 383–411.
206. Кузьмина Е. Е. Культура Маргианы и Бактрии эпохи финальной брон-
зы (РЖВ) и ее этническая атрибуция // Древняя Маргиана — новый
центр мировой цивилизации. Материалы Международной научной
конференции (14–16 Санджар). Мары, 2006. С. 178–180.
207. Кузьмина Е. Е. Арии — путь на юг. М., 2008.
208. Кузьмина Е. Е. Кыргызстан — центр распространения культурных
влияний Запада в Синьцзяне // Древность: историческое знание
и специфика источника. Материалы международной научной кон-
ференции, посвященной памяти Э. А. Грантовского и Д. С. Раевского.
Вып. IV. 14–16 декабря 2009 г. Отв. ред. А. С. Балахванцев. М., 2009.
С. 65–67.
209. Курбанов А. Эфталиты. Очерки истории. Санкт-Петербург, 2006.
210. Курочкин Г. Н. Памятники с серой керамикой эпохи раннего железа
в Иранском Азербайджане (к проблеме генезиса) // КСИА. Вып. 199.
М., 1990. С. 16–22.
211. Курочкин Г. Н. Археологический поиск арийцев на Древнем Востоке:
«царский» могильник Марлик в Северном Иране (вопросы хроноло-
гии, культурогенеза и этнической атрибуции) // Петербургский архе-
ологический вестник. Под общей редакций д. и. н. М. Б. Щукина. 1993.
№ 7. С. 25–35.
212. Кутимов Ю. Г. Некоторые аспекты развития и абсолютной датиров-
ки тазабагъябской культуры Южного Приаралья (по материалам мо-
гильника Кокча 3) // Археологические Вести. 2002. № 9. С. 191–199.
213. Кутимов Ю. Г. Степные элементы в погребальном обряде могильни-
ка Заманбаба (к вопросу о происхождении и хронологии заманбабин-
ской кульуры эпохи бронзы Средней Азии) // Археологические Вести.
2005. № 12. С. 188–208.
214. Кучера С. Китайская археология 1965–1974 гг.: палеолит – эпоха Инь.
Находки и проблемы. М., 1977.
215. Кучера С. Ранняя история Синьцзяна: неолит – начало века метал-
ла // Восточный Туркестан и Средняя Азия. История. Культура. Связи.
Под редакцией Б. А. Литвинского. М., 1984. С. 29–54.
216. Кушнарева К. Х., Чубинишвили Т. Н. Древние культуры Южного
Кавказа (V–III тыс. до н. э.). Л., 1970.
217. Кушнарева К. Х., Рысин М. Б. Бедено-алазанская группа памятни-
ков Кавказа (к пересмотру хронологии, периодизации и культурно-
экономических связей)  // Взаимодействие культур и  цивилиза-
ций. Сборник в честь юбилея В. М. Массона. Санкт-Петербург, 2000.
С. 60–109.
218. Лазаретов И. П. Окуневские могильники в долине реки Уйбат //
Окуневский сборник. СПб., 1997. С. 19–64.
219. Ламберг-Карловски К. Модели взаимодействия в III тысячелетии
до н. э.: от Месопотамии до долины Инда // ВДИ. 1990. № 1. С. 3–21.
220. Латынин Б. А. О южных границах ойкумены степных культур эпохи

204
 бронзы // СА. 1958. № 3. С. 46–53.
221. Лелеков Л. А. К новейшему решению индоевропейской проблемы //
ВДИ. 1982. № 3. С. 31–37.
222. Лелеков Л. А. Рецензия на книгу: Т. В. Гамкрелидзе, Вяч. Вс. Иванов.
Индоевропейский язык и индоевропейцы. Ч. 1–2. Тбилиси, 1984 //
НАА. 1987. № 6. С. 177–184.
223. Лившиц В. А. Согдийская эпиграфика Средней Азии и Семиречья.
СПб., 2008.
224. Лисицына Г. Н. Основные черты палеогеографии Геоксюрского оази-
са // КСИА. Вып. 93. М., 1963. С. 69–73.
225. Лисицына Г. Н. Основные этапы истории орошаемого земледелия
на юге Средней Азии и Ближнем Востоке // КСИА. Вып. 122. М., 1970.
С. 114–117.
226. Литвинский  Б. А. Древнейшие страницы истории горного дела
Таджикистана и других республик Средней Азии. Сталинабад, 1954.
227. Литвинский Б. А. Археологические открытия в Таджикистане за годы
Советской власти и некоторые проблемы древней истории Средней
Азии // ВДИ. 1967. № 4. С. 118–137.
228. Литвинский Б. А. Древние кочевники «Крыши мира». М., 1972.
229. Литвинский Б. А. Курганы и курумы Западной Ферганы. М., 1972а.
230. Литвинский Б. А. Проблемы этнической истории древней и ран-
несредневековой Ферганы // История и культура народов Средней
Азии (древность и  средние века). Под  редакцией Б. Г.  Гафурова
и Б. А. Литвинского. М., 1976. С. 49–65.
231. Литвинский Б. А. Проблемы этнической истории Средней Азии во
II тысячелетии до н. э. (Среднеазиатский аспект арийской пробле-
мы) // Этнические проблемы истории Центральной Азии в древно-
сти (II тысячелетие до н. э.). М., 1981. С. 154–166.
232. Литвинский  Б. А. Исторические судьбы Восточного Туркестана
и Средней Азии (проблемы этнокультурной общности) // Восточный
Туркестан и Средняя Азия. История. Культура. Связи. Под редакци-
ей Б. А. Литвинского. М., 1984. С. 4–28.
233. Литвинский Б. А. Медные котелки из Индостана и Памира (древние
связи двух регионов) // Археология, палеоэкология и палеодемогра-
фия Евразии. Сборник статей. М., 2000. С. 277–294.
234. Литвинский Б. А., Окладников А. П., Ранов В. А. Древности Кайрак-
Кумов. Душанбе, 1962.
235. Литвинский Б. А., Седов А. В. Культы и ритуалы Кушанской Бактрии.
М., 1984.
236. Литвинский Б. А., Соловьев В. В. Средневековая культура Тохаристана.
М., 1985.
237. Литвинский  Б. А., Терентьев-Катанский  А. П. (с  дополнениями
М. В. Крюкова). История изучения // Восточный Туркестан в древ-
ности и раннем средневековье. Очерки истории. Под редакцией
С. Л. Тихвинского и Б. А. Литвинского. М., 1988. С. 19–82.
238. Лубо-Лесниченко Е. И. Великий шелковый путь // Восточный Турке­
стан в древности и раннем средневековье. Очерки истории. Под ре-
дакцией С. Л. Тихвинского и Б. А. Литвинского. М., 1988. С. 352–391.
239. Лубоцкий А. Кто были жители Гонура и на каком языке они говори-
ли? // Труды Маргианской археологической экспедиции. На пути от-
крытия цивилизации. Сборник статей к 80-летию В. И. Сарианиди.

 205
 СПб., 2010. С. 18–28.
240. Лурье П. Б. О современной иранской археологической литературе //
Археологические Вести. 2002. № 9. С. 245–252.
241. Лушпенко О. Н. К истории изучения поселений раннежелезного века
долины Кашкадарьи // Древняя и средневековая археология Средней
Азии (к проблеме истории культуры). Отв. редактор З. И. Усманова.
Ташкент, 1990. С. 24–29.
242. Лушпенко О. Н. Керамические комплексы раннежелезного века
Южного Согда (по материалам памятников Сангиртепа и Узункыр) //
Материалы международной конференции, посвященной 50-летию на-
учной деятельности Г. В. Шишкиной. Под редакцией Т. Г. Алпаткиной,
С. Б. Болелова, О. Н. Иневаткиной, Т. К. Мкртычева. М., 2000. С. 81–83.
243. Ляпин А. А. Новые памятники эпохи бронзы Южного Туркменистана //
УСА. Вып. 3. Л., 1975. С. 73.
244. Ма лашев  В. Ю., Яблонский  Л. Т. Степное население Южного
Приуралья в позднесарматское время. По материалам могильника
Покровка 10. М., 2008.
245. Малявкин А. Г. (с дополнениями Б. А. Литвинского). История Вос­
точ­ного Туркестана в VII–X вв. // Восточный Туркестан в древности
и раннем средневековье. Очерки истории. Под редакцией С. Л. Тих­
винского и Б. А. Литвинского. М., 1988. С. 352–391.
246. Малявкин А. Г. Танские хроники о государствах Центральной Азии.
Тексты и исследования. Новосибирск, 1989.
247. Мамедов Э. Опыт географического анализа древнего расселения че-
ловека в бессточных районах пустынь // История, археология и этно-
графия Средней Азии. Сборник статей к 60-летию со дня рождения
С. П. Толстова. М., 1968. С. 9–16.
248. Ма н де л ьш т а м  А . М. Па м я т н и к и эпох и бр он зы в  Ю ж ном
Таджикистане // Труды ТАЭ. Т. VI. МИА. № 145. Л., 1968.
249. Мандельштам А. М. Заметки о сарматских чертах в памятниках кочев-
ников южных областей Средней Азии // Древности Евразии в скифо-
сарматское время. М., 1984. С. 173–177.
250. Марков Г. Е. Грот Дам-Дам чешме 2 в Восточном Прикаспии // СА.
1966. № 2. С. 104–125.
251. Марков Г. Е., Дурдыев М. Б. Новые исследования первобытных памят-
ников в Прикаспии // Каракумские древности. Вып. V. Ашхабад, 1977.
С. 9–17.
252. Марущенко А. А. Елькен-Депе (отчет о раскопках 1953, 1955 и 1956 гг.) //
Труды Института истории, археологии и этнографии Академии наук
Туркменской ССР. Том V. Ашхабад, 1959. С. 54–109.
253. Масимов И. С., Удеумурадов Б. Н. Новые материалы по раннежелез-
ному веку низовий Мургаба // Туркменистан в эпоху раннежелезного
века. Ответственные редакторы В. М. Массон, Е. Атагаррыев. Ашхабад,
1984. С. 12–27.
254. Массон В. М. Расписная керамика Южной Туркмении по раскопкам
Б. А. Куфтина // Труды ЮТАКЭ. Т. VII. Ашхабад, 1956. С. 291–373.
255. Массон В. М. Первобытнообщинный строй на территории Туркмении
(энеолит, бронзовый век и эпоха раннего железа) // Труды ЮТАКЭ.
Т. VII. Ашхабад, 1956а. С. 233–259.
256. Массон В. М. Памятники культуры архаического Дахистана // Труды
ЮТАКЭ. Т. VII. Ашхабад, 1956б. С. 385–457.

206
257. Массон В. М. Древнеземледельческие племена Южного Туркменистана
и их связи с Ираном и Индией // ВДИ. 1957а. № 1. С. 34–47.
258. Массон В. М. Джейтун и Кара-депе (Предварительное сообщение о ра-
ботах 1955 г.) // СА. 1957б. № 1. С. 143–160.
259. Массон В. М. Древнеземледельческая культура Маргианы. МИА. № 73.
М.–Л., 1959.
260. Массон В. М. Средняя Азия и Иран в III тысячелетии до нашей эры //
КСИА. Вып. 93. М., 1963. С. 15–23.
261. Массон В. М. Историческое место среднеазиатской цивилизации //
СА. 1964а. № 1. С. 12–25.
262. Массон В. М. Средняя Азия и Древний Восток. М.–Л., 1964б.
263. Массон В. М. Земледельческий неолит юго-запада Средней Азии //
Средняя Азия в эпоху камня и бронзы. Под редакцией В. М. Массона.
М.–Л., 1966. С. 76–92.
264. Массон В. М. Поселение Джейтун (проблема становления производя-
щей экономики) // МИА. № 180. Л., 1971.
265. Массон В. М. Некоторые общие черты развития материальной куль-
туры первобытного Туркменистана // Первобытный Туркменистан.
Под  редакцией В. М.  Массона, Б.  Атагаррыева. Ашхабад, 1976.
С. 112–122.
266. Массон В. М. Печати протоиндийского типа из Алтын-депе (К про-
блеме этнической атрибуции культур расписной керамики Ближнего
Востока) // ВДИ. 1977. № 4. С. 147–155.
267. Массон  В. М. Фортификация Средней Азии в  бронзовом веке  //
Этнография и археология Средней Азии. М., 1979. С. 28–34.
268. Массон В. М. Энеолит Средней Азии // Археология СССР. Энеолит
СССР. Ответственные редакторы тома: В. М. Массон, Н. Я. Мерперт.
М., 1982. С. 10–92.
269. Массон В. М. Изучение эпохи раннего железа на территории Южного
Турк­менистана // Туркменистан в эпоху раннежелезного века. Ответ­
ственные редакторы В. М. Массон, Е. Атагаррыев. Ашхабад, 1984.
С. 5–12.
270. Массон В. М. Эпоха первых цивилизаций юга Центральной Азии //
ЗВОРАО. Новая серия. Том II (XXVII). СПб., 2006. С. 14–34.
271. Матбабаев Б. Х. Локальные варианты чустской культуры Ферганы.
Автореферат диссертации на соискание ученой степени канд. ист.
наук. Л., 1985.
272. Матбабаев Б. Х. К истории культуры Ферганы в эпоху раннего сред-
невековья (по материалам погребальных и городских памятников).
Ташкент, 2009.
273. Матюшин Г. Н. Энеолит Южного Урала. Лесостепь и степь. М., 1982.
274. Медведская И. Н. Об «иранской» принадлежности серой керамики
раннежелезного века Ирана // ВДИ. 1977. № 2. С. 93–104.
275. Мелентьев А. Н. Мезолит Северного Прикаспия (памятники серогла-
зовской культуры) // КСИА. Вып. 149. М., 1977. С. 100–108.
276. Мелларт  Дж. Древнейшие цивилизации Ближнего Востока.
Перевод и комментарий Е. В. Антоновой. Ответственный редактор
Н. Я. Мерперт. М., 1982.
277. Ме р пе р т   Н.  Я. Не к о т ор ые в о п р о с ы и с т ор и и В о с т оч н ог о
Средиземноморья в связи с индоевропейской проблемой // КСИА.
1961. Вып. 83. С. 3–8.

 207
278. Мерперт Н. Я. Энеолит степной полосы европейской части СССР //
L’Europe à la fin de l’âge de la pierre. Actes du Symposium consacré
aux  problèmes du Néolithique européen, Prague  — Liblice  — Brno,
5–12 octobre 1959. Praha, 1961. С. 161–175.
279. Мерперт Н. Я. Древнейшие скотоводы Волжско-Уральского междуре-
чья. М., 1974.
280. Мерперт Н. Я. Миграции в эпоху неолита и энеолита // СА. 1978. № 3.
С. 9–28.
281. Мерперт Н. Я. Об этнокультурной ситуации IV–III тысячелетий до н. э.
в циркумпонтийской зоне // Древний Восток: этнокультурные связи.
М., 1988. С. 7–37.
282. Мерперт  Н. Я. Рецензия на  книгу: Korfmann M.  Demircihüyük.
Die Ergebnisse der Ausgrabungen 1975–1978. B. I. 1983 // СА. 1988. № 2.
С. 264–271.
283. Мерперт Н. Я., Мунчаев Р. М. Погребальный обряд племен халавской
культуры (Месопотамия) // Археология Старого и Нового Света. М.,
1982. С. 28–49.
284. Монгайт А. Л. Археология Западной Европы. Каменный век. М., 1973.
285. Монгайт А. Л. Археология Западной Европы. Бронзовый и железный
век. М., 1974.
286. Мунчаев Р. М. Энеолит Кавказа // Археология СССР. Энеолит СССР.
Ответственные редакторы тома: В. М. Массон, Н. Я. Мерперт. М., 1982.
С. 93–164.
287. Мунчаев Р. М., Мерперт Н. Я. Раннеземледельческие поселения Се­
вер­­ной Месопотамии. Исследования советской экспедиции в Ираке.
М., 1981.
288. Мурадова  Э. А. Раскопки на  Бенгуване  // Туркменистан в  эпо-
ху раннежелезного века. Ответственные редакторы В. М. Массон,
Е. Атагаррыев. Ашхабад, 1984. С. 58–77.
289. Мэллори Дж. Индоевропейские прародины // ВДИ. 1997. № 1. С. 61–82.
290. Назирова Н. Н. Экспедиции С. Ф. Ольденбурга в Восточный Туркестан
и  Западный Китай (обзор архивных материалов)  // Восточный
Туркестан и Средняя Азия в системе культур древнего и средневеко-
вого Востока. Под редакцией Б. А. Литвинского. М., 1986. С. 24–34.
291. Напольских В. В. Введение в историческую уралистику. Ижевск, 1997.
292. Напольских В. В. «Угро-самодийцы» в Восточной Европе // Архео­ло­
гия, этнография и антропология Евразии. 2001. № 1 (5). С. 113–126.
293. Нечитайло А. Л. Европейская степная общность в эпоху энеолита //
РА. 1996. № 4. С. 18–30.
294. Николаева Н. А. Этнокультурные процессы на Северном Кавказе
в III–II тыс. до н. э. по данным археологии, лингвистики и мифоло-
гии // Краткие сообщения Института археологии. Вып. 223. М., 2009.
С. 121–142.
295. Обельченко О. В. Культура античного Согда (по археологическим дан-
ным VII в. до н. э. – VII в. н. э.). М., 1992.
296. Окладников А. П. Пещера Джебел — памятник древней культуры
прикаспийских племен Туркмении // Труды ЮТАКЭ. Т. VII. Ашхабад,
1956. С. 11–219.
297. Окладников А. П. Из истории этнических и культурных связей нео-
литических племен Среднего Енисея (К вопросу о происхождении са-
модийских племен) // СА. 1957. № 1. С. 26–55.

208
298. Окладников А. П. Палеолит и мезолит Средней Азии // Средняя Азия
в эпоху камня и бронзы. Под редакцией В. М. Массона. М.–Л., 1966.
С. 23–75.
299. Олива П. Древний Восток и истоки греческой цивилизации // ВДИ.
1977. № 2. С. 3–6.
300. Папахристу О. А. Маркетинг в железопроизводящей промышленно-
сти Среднего Востока и опыт реконструкции чёрной тигельной метал-
лургии Ахсикета в IX – начале XIII в. // ЗВОРАО. Новая серия. Том II
(XXVII). СПб., 2006. С. 141–209.
301. Парпола А. Арийская проблема и Бактрийско-Маргианский археоло-
гический комплекс // Древняя Маргиана — новый центр мировой ци-
вилизации. Материалы Международной научной конференции (14–
16 Санджар). Мары, 2006. С. 184–188.
302. Парцингер Г., Бороффка Н. Поселение металлургов эпохи бронзы
в Карнаб-Сичкончи (Узбекистан) // Первобытная археология: чело-
век и искусство. Сборник научных трудов, посвященный 70-летию
со дня рождения Я. А. Шера. Новосибирск, 2002. С. 163–167.
303. Пейрос И. И., Шнирельман В. А. В поисках прародины дравидов (линг-
воархеологический анализ) // ВДИ. 1992. № 1. С. 135–147.
304. Пигулевская Н. В. Сирийские источники по истории народов СССР.
М.–Л., 1941.
305. Пидаев Ш. Р. Материалы к изучению древних памятников Северной
Бактрии // Древняя Бактрия. Л., 1974. С. 32–42.
306. Пилипко В. Н. Поселение раннежелезного века Гарры-Кяриз I //
Туркменистан в эпоху раннежелезного века. Ответственные редак-
торы В. М. Массон, Е. Атагаррыев. Ашхабад, 1984. С. 28–58.
307. Пилипко В. Н. Раскопки на Хырлы-депе // Проблемы истории, фило-
логии, культуры. Выпуск XV. Москва–Магнитогорск, 2005. С. 57–80.
308. Погребова М. Н. Иран и Закавказье в раннем железном веке. М., 1977.
309. Погребова М. Н., Раевский Д. С. Ранний железный век // Восточный
Туркестан в древности и раннем средневековье. Очерки истории.
Под  редакцией С. Л.  Тихвинского и  Б. А.  Литвинского. М., 1988.
С. 156–189.
310. Полосьмак Н. В., Шумакова Е. В. Юго-западные связи пазырыкской
культуры (ткани) // Взаимодействие культур и цивилизаций. Сборник
в честь юбилея В. М. Массона. Санкт-Петербург, 2000. С. 145–148.
311. Полосьмак Н. В., Кундо Л. П. Пазырыкцы в поисках красного цве-
та // Центральная Азия: источники, история, культура: материа-
лы Международной научной конференции, посвященной 80-летию
Е. А. Давидович и Б. А. Литвинского (Москва, 3–5 апреля 2003 г.). Отв.
ред. Е. А. Антонова, Т. К. Мкртычев. М., 2005. С. 589–599.
312. Пряхин А. Д. Абашевская культура в Подонье. Воронеж, 1971.
313. Пряхин А. Д. Погребальные абашевские памятники. Воронеж, 1977.
314. Пругер Е. Б. К проблеме Кызылкумов — одного из локальных древних
горнопромышленных регионов Узбекистана // Материалы по исто-
рии, историографии и археологии. № 556. Ташкент, 1978. С. 28–37.
315. Пугаченкова  Г. А. Новые данные о  художественной культ у ре
Бактрии // Из истории античной культуры Узбекистана. Ташкент,
1973. С. 78–128.
316. Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Гильома де Руб­
ру­ка // Серия: путешествия, открытия, приключения. Алматы, 1993.

 209
317. Пьянков И. В. Бактрия в античной традиции (общие данные о стра-
не: название и территория). Душанбе, 1982.
318. Пьянков И. В. Восточный Туркестан в свете античных источников //
Вос­т очный Туркестан и Средняя Азия в системе культур древнего
и сред­невекового Востока. Под редакцией Б. А. Литвинского. М., 1986.
С. 6–23.
319. Пьянков И. В. Восточный Туркестан в свете античных источников //
Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье. Очерки
истории. Под редакцией С. Л. Тихвинского и Б. А. Литвинского. М.,
1988. С. 190–222.
320. Пьянков И. В. Средняя Азия в античной географической традиции.
М., 1997.
321. Пьянков И. В. Об авестийском «Семиречье» // Взаимодействие куль-
тур и цивилизаций. Сборник в честь юбилея В. М. Массона. Санкт-
Петербург, 2000. С. 198–202.
322. Пьянков И. В. Социальный строй древнеземледельческих народов
Средней Азии (опыт исторической реконструкции) // Центральная
Азия: источники, история, культура: материалы Международной
научной конференции, посвященной 80-летию Е. А.  Давидович
и  Б. А.  Литвинского (Москва, 3–5  апреля 2003  г.). Отв. ред.
Е. А. Антонова, Т. К. Мкртычев. М., 2005. С. 600–620.
323. Пьянков И. В. Жуны и ди, аримаспы и амазонки (К вопросу о даль-
невосточном импульсе в истории евразийских степей конца II–I тыс.
до н. э.) // ЗВОРАО. Новая серия. Том II (XXVII). СПб., 2006. С. 215–238.
324. Ранов В. А. Каменный век // Восточный Туркестан в древности и ран-
нем средневековье. Очерки истории. Под редакцией С. Л. Тихвинского
и Б. А. Литвинского. М., 1988. С. 83–135.
325. Резепкин А. Д. Поселение эпохи ранней бронзы Чишхо и некото-
рые аспекты происхождения и хронологии майкопской культуры //
Археолог: детектив и мыслитель. Сборник статей, посвященный
77-летию Л. С. Клейна. Санкт-Петербург, 2004. С. 422–436.
326. Ренфрю К. Индоевропейская проблема и освоение евразийских сте-
пей: вопросы хронологии // ВДИ. 2002. № 2. С. 20–32.
327. Ренфрю К. Маргиана и окружающий мир // Древняя Маргиана — но-
вый центр мировой цивилизации. Материалы Международной науч-
ной конференции (14–16 Санджар). Мары, 2006. С. 189–191.
328. Рерих Ю. Н. Тохарская проблема // Народы Азии и Африки. 1963. № 6.
С. 118–123.
329. Ртвеладзе Э. В. Новые древнебактрийские памятники на юге Уз­бе­
кистана // Бактрийские древности. Л., 1976. С. 93–103.
330. Ртвеладзе Э. В. Великий Шелковый путь: энциклопедический спра-
вочник. Древность и раннее средневековье. Ташкент, 1999.
331. Ртвеладзе Э. В. О работах на поселении Сарыбанд и курганном мо-
гильнике Сарыбанд в 1973–75 гг. // Труды Байсунской научной экс-
педиции. Вып. 2. Ташкент, 2005. С. 302–305.
332. Ртвеладзе Э. В. Археологические исследования в Бандыхане в 1974–
1975 гг. // Труды Байсунской научной экспедиции. Вып. 3. Ташкент,
2007. С. 67–95.
333. Сагдуллаев А. С. О соотношении древнеземледельческих комплексов
Ферганы и Бактрии // СА. 1985. № 4. С. 21–32.
334. Сагдуллаев А. С. Усадьбы Древней Бактрии. Ташкент, 1987.

210
335. Сагдуллаев А. С. Некоторые аспекты проблемы происхождения сред-
неазиатских комплексов типа Яз I // СА. 1989. № 2. С. 49–65.
336. Сагдуллаев А. С. Основные черты и генезис культуры доантичной
Бакт­рии // Античные и раннесредневековые древности Южного
Уз­бе­к и­с тана // Под редакцией Г. А. Пугаченковой. Ташкент, 1989а.
С. 29–52.
337. Сагдуллаев А. С. К изучению поселения Муллали // Краеведение
Сурхандарьи. Сборник статей под редакцией Э. В. Ртвеладзе. Ташкент,
1989б. С. 8–19.
338. Сагдуллаев А. С. О работах на поселении Бандыхан II и раскопках кур-
гана № 1 могильника Сарыбанд // Труды Байсунской научной экспе-
диции. Вып. 2. Ташкент, 2005. С. 305–306.
339. Салтовская Е. Д. Некоторые новые материалы о «ферганских кочев-
никах» // УСА. Вып. 3. Л., 1975. С. 36–39.
340. Самзун А. Стадия III в Мергаре (Пакистан): ее особенности и воз-
можные параллели с  памятниками Южного Туркменистана  //
Археологические Вести. 2000. № 7. С. 77–80.
341. Сарианиди В. И. К стратиграфии восточной группы памятников куль-
туры Анау // СА. 1960. № 3. С. 141–152.
342. Сарианиди В. И. О великом лазуритовом пути на Древнем Востоке //
КСИА. 1968. Вып. 114. С. 3–9.
343. Сарианиди В. И. Рецензия на книгу: «Pakistan Archaeology», № 2,
1965, Karachi. Published by the Department of Archaeology Ministry of
Education Government of Pakistan // СА. 1969. № 1. С. 300–304.
344. Сарианиди В. И. Древние связи Южного Туркменистана и Северного
Ирана // СА. 1970а. № 4. С. 19–32.
345. Сарианиди В. И. Рецензия на книгу: В. М. Массон, Средняя Азия
и Древний Восток, М.–Л., 1964 // ВДИ. 1970б. № 1. С. 155–163.
346. Сарианиди  В. И. Рецензия на  книг у: C. C.  Lamberg-Karlovsky.
Excavations at Tepe-Yahya, Iran, 1967–1968, American School of
Prehistoric Research, Bulletin No. 27, Cambridge, 1970 // СА. 1972. № 1.
С. 282–283.
347. Сарианиди В. И. Степные племена эпохи бронзы в Маргиане // СА.
1975. № 2. С. 20–28.
348. Сарианиди В. И. Материальная культура Южного Туркменистана
в период ранней бронзы // Первобытный Туркменистан. Под редак-
цией В. М. Массона, Б. Атагаррыева. Ашхабад, 1976. С. 82–111.
349. Сарианиди В. И. Древние земледельцы Афганистана. Материалы
Советско-Афганской экспедиции 1969–1974 гг. М., 1977.
350. Сарианиди В. И. К вопросу о культуре Заманбаба // Этнография и ар-
хеология Средней Азии. М., 1979. С. 23–28.
351. Сарианиди В. И. Древняя Бактрия: новые аспекты старой проблемы //
Этнические проблемы истории Центральной Азии в древности (II ты-
сячелетие до н. э.). М., 1981. С. 180–191.
352. Сарианиди В. И. Древности страны Маргуш. Ашхабад, 1990.
353. Сарианиди В. И. Некрополь Гонура и иранское язычество. М., 2001.
354. Сарианиди В. И. Маргуш. Древневосточное царство в старой дельте
реки Мургаб. Ашгабат, 2002.
355. Сарианиди В. И., Панарин С. А. Рецензия на книгу: Investigations at
Tal-i-Iblis. I. Caldwell, editor. Illinois State Museum, Preliminary Report,
No 9, 1967, Illinois // СА. 1971. № 1. С. 274–280.

 211
356. Сафронов В. А. Индоевропейские прародины. Горький, 1989.
357. Сверчков  Л. М., Бороффка  Н. Археологические исследования
в Бандыхане в 2005 г. // Труды Байсунской научной экспедиции.
Вып. 3. Ташкент, 2007. С. 97–131.
358. Сверчков Л. М., Бороффка Н. Комплекс периода Яз II из Бандыхана //
ИМКУ. Вып. 36. Ташкент, 2008. С. 50–56.
359. Седов В. В. VII Международный конгресс финно-угроведов (археоло-
гическая проблематика) (Дебрецен, 1990) // СА. 1992. № 1. С. 296–301.
360. Седов В. В. Древнеевропейцы // РА. 1993. № 3. С. 18–35.
361. Семенов В. А. Древнеямная культура – афанасьевская культура и про-
блемы прототохарской миграции на восток // Смены культур и ми-
грации в Западной Сибири. Томск, 1987. С. 17–19.
362. Семенов В. А. Древнейшая миграция индоевропейцев на восток (к сто-
летию открытия тохарских рукописей) // Петербургский археолгиче-
ский вестник. 1993. № 4. С. 25–30.
363. Солодовников К. Н. Материалы к антропологии афанасьевской куль-
туры // Древности Алтая. № 10. Горно-Алтайск. 2003. С. 3–27.
364. Станкевич  И. Л. К  вопросу о  связях Северо-Восточного Ирана
и Южной Туркмении в бронзовом веке // Доклады конференции
«Искусство и археология Ирана» (1969 г.). М., 1971. С. 314–323.
365. Станкевич И. Л. Керамика Южной Туркмении и Ирана в бронзовом
веке // Древность и средневековье народов Средней Азии (история
и культура). Под редакцией Б. Г. Гафурова и Б. А. Литвинского. М.,
1978. С. 17–31.
366. Станкевич И. Л. Поселения и погребения бронзового века в Южной
Туркмении и Иране // Культура и искусство народов Средней Азии
в древности и средневековье. Под редакцией Б. Г. Гафурова и Б. А. Лит­
вин­ского. М., 1979. С. 36–56.
367. Старостин С. А. Индоевропейско-севернокавказские изоглоссы //
Древний Восток: этнокультурные связи. М., 1988. С. 112–163.
368. Страбон. География. Перевод, статья и комментарии Г. А. Стра­та­нов­
ского. Под общей редакцией проф. С. Л. Утченко. Редактор перевода
проф. О. О. Крюгер. Л., 1964.
369. Страйд С., Сверчков Л. М. Памятники эпохи бронзы и раннего же-
леза возле Денау // Transoxiana: история и культура. Ташкент, 2004.
С. 94–99.
370. Сулейманов Р. Х. Кир Великий и номады Центральной Азии // Ка­зах­
стан и Евразия сквозь века: история, археология, культурное насле-
дие. Сборник к 70-летию К. М. Байпакова. Алматы, 2010. С. 423–435.
371. Тереножкин А. И. Археологическая рекогносцировка в западной ча-
сти Узбекистана // ВДИ. 1947. № 2. С. 185–190.
372. Терехова Н. Н. Исследование шлаков с поселения Хапуз-депе //
Новые исследования по археологии Туркменистана. Ашхабад, 1980.
С. 141–144.
373. Титов В. С. К вопросу о соотношении этно-лингвистических слоев
и культурно-исторических общностей на юге Балканского полуостро-
ва // КСИА. Вып. 123. М., 1970. С. 32–41.
374. Титов В. С. К изучению миграций бронзового века // Археология
Старого и Нового Света. М., 1982. С. 89–145.
375. Толстов С. П. Подъем и крушение империи эллинистического «Даль­
не­го Востока». Рецензия на книгу: W. W. Tarn. The Greeks in Bactria and

212
 India. Cambridge University Press, 1938 // ВДИ. 1940. № 3–4. С. 194–209.
376. Толстов С. П. Проблема происхождения индоевропейцев и современ-
ная этнография и этнографическая лингвистика // КСИЭ. I. М., 1946.
С. 3–13.
377. Толстов С. П. Древний Хорезм. Опыт историко-археологического ис-
следования. М., 1948.
378. Толстов С. П., Итина М. А. Проблема суярганской культуры // СА. 1960.
№ 1. С. 14–35.
379. Топоров В. Н. Балтийские языки // Языки мира: балтийские языки.
Под редакцией В. Н. Топорова, М. В. Завьяловой и А. А. Кибрик. М.,
2006. С. 10–50.
380. Тоси М. Сеистан в бронзовом веке — раскопки в Шахри-Сохте // СА.
1971. № 3. С. 15–30.
381. Тохтасьев С. Р. Проблема скифского языка в современной науке //
Ethnic Contacts and Cultural Exchanges North and West of the Black
Sea from the Greek Colonization to the Ottoman Conquest. Iasi, 2005.
С. 59–108.
382. Третьяков П. Н. Этногенический процесс и археология // СА. 1962.
№ 4. С. 3–16.
383. Третьяков П. Н. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге. М.–
Л., 1966.
384. Трифонов  В. А. Курганы майкопского типа в  северо-западном
Иране // Судьба ученого. Сборник статей к 100-летию со дня рожде-
ния Б. А. Латынина. Под редакцией Н. Г. Горбуновой, Н. К. Качаловой
и Ю. Ю. Пиотровского. С. 244–264.
385. Трофимова  Т. А. Неолитические черепа кельтеминарской куль-
туры из могильника Тумек-Кичиджик в Северной Туркмении //
Этнография и археология Средней Азии. М., 1979. С. 10–15.
386. Трубачев О. Н. Языкознание и этногенез славян. VI // ВЯ. 1985. № 5.
С. 3–14.
387. Трубецкой Н. С. Мысли об индоевропейской проблеме // ВЯ. 1958. № 1.
С. 65–77.
388. Удальцов А. Д. К вопросу о происхождении индоевропейцев // КСИЭ.
I. М., 1946. С. 14–18.
389. Удеумурадов Б. Н. Древние земледельцы южной Маргианы (юго-
восток Туркмении) // Археологические Вести. 1994. № 3. С. 69–74.
390. Умняков И. Тохарская проблема // ВДИ. 1940. № 3–4. С. 181–193.
391. Усманова З. И. К истории ранней керамики Мерва // Древние ци-
вилизации на  Среднем Востоке. Археология, история, культу-
ра. Материалы международной научной конференции, посвящен-
ной 80-летию Г. В. Шишкиной. Научн. ред. С. Б. Болелов. М., 2010.
С. 89–90.
392. Филанович М. И. Шаштепа — древнейшее поселение оседлых зем-
ледельцев на территории Ташкента // У истоков древней культуры
Ташкента. Ташкент, 1982. С. 91–124.
393. Фирдоуси. Шахнаме. Т. 2. М., 1960.
394. Формозов А. А. Кельтеминарская культура в Западном Казахстане //
КСИИМК. Вып. XXV. М.–Л., 1949. С. 49–58.
395. Формозов А. А. К вопросу о происхождении андроновской культуры //
КСИИМК. Вып. XXXIX. М.–Л., 1951. С. 3–18.
396. Формозов А. А. О роли закаспийского и приаральского мезолита

 213
 и неолита в истории Европы и Азии // СА. 1972. № 1. С. 22–35.
397. Формозов А. А. Проблемы этнокультурной истории каменного века
на территории европейской части СССР. М., 1977.
398. Фосс М. Е. Древнейшая история Севера европейской части СССР. МИА.
№ 29. М., 1952.
399. Франкфор А.-П. Данные о доисторическом земледелии в Центральной
Азии и их историческая интерпретация // ВДИ. 1989. № 1. С. 121–124.
400. Франкфорт А.-П. Цивилизация БМАК и местонахождение Мархаши
около 2300–1800 гг. до н. э. // Древняя Маргиана — новый центр ми-
ровой цивилизации. Материалы Международной научной конферен-
ции (14–16 Санджар). Мары, 2006. С. 193–194.
401. Фуссман Ж. Индоевропейские народы и Маргиана // Древняя Маргиана —
новый центр мировой цивилизации. Материалы Международной науч-
ной конференции (14–16 Санджар). Мары, 2006. С. 195–196.
402. Хааз О. Памятники фригийского языка. Перевод с немецкого Я. М. Бо­
ров­ского. // Древние языки Малой Азии. Сборник статей под редак-
цией И. М. Дьяконова и Вяч. Вс. Иванова. М., 1980. С. 378–408.
403. Халиков А. Х. Древняя история Среднего Поволжья. М., 1969.
404. Хараквал Д. С., Осада Т. БМАК, Ахарский культурный комплекс
и арийская проблема // Древняя Маргиана — новый центр мировой
цивилизации. Материалы Международной научной конференции
(14–16 Санджар). Мары, 2006. С. 196–197.
405. Хасанов М. Лепная керамика поселения Курганча // ИМКУ. Вып. 25.
Ташкент, 1991. С. 56–62.
406. Хвостов М. М. Исследования по истории обмена в эпоху эллинисти-
ческих монархий и Римской империи. I. История восточной торговли
греко-римского Египта (332 г. до Р. Х. – 284 г. по Р. Х.). Казань, 1907.
407. Хиеберт Ф. Т., Шишлина Н. И. Древние евразийские кочевники и окру-
жающая среда // Археология, палеоэкология и палеодемография
Евразии. Сборник статей. М., 2000. С. 21–30.
408. Хлопин И. Н. К характеристике этнического облика ранних зем-
ледельцев Южного Туркменистана (По материалам ЮТАКЭ 1956–
1957 гг.) // СЭ. 1960. № 5. С. 92–101.
409. Хлопин И. Н. Ялангач-депе — поселение эпохи энеолита // КСИА.
Вып. 93. М., 1963. С. 74–79.
410. Хлопин И. Н. Энеолит юго-запада Средней Азии // Средняя Азия
в эпо­х у камня и бронзы. Под редакцией В. М. Массона. М.–Л., 1966.
С. 93–128.
411. Хлопин И. Н. Проблема происхождения культуры степной бронзы //
КСИА. Вып. 122. М., 1970. С. 54–58.
412. Хлопин И. Н. Юго-Западная Туркмения в эпоху поздней бронзы
(по материалам Сумбарских могильников). Л., 1983.
413. Хлопин И. Н. Могильник Пархай II (некоторые итоги исследования) //
СА. 1989. № 3. С. 113–130.
414. Хлопин  И. Н., Хлопина  Л. И. Могильник эпохи ранней бронзы
Пархай II в Туркмении // СА. 1980. № 1. С. 251–258.
415. Хлопина Л. И., Хлопин И. Н. К происхождению комплекса Яз-Тепе I
Южного Туркменистана // СА. 1976. № 4. С. 200–203.
416. Ходжайов Т. К. Динамика ареалов антропологических типов на тер-
ритории Средней Азии (неолит – начало XX в.) // СЭ. 1983. № 3.
С. 99–105.

214
417. Ходжайов Т. К., Мустафакулов С. И., Матбабаев Б. Х. Предварительные
результаты изучения населения Ферганы в раннее средневековье
(по материалам могильника Мунчактепа) // ИМКУ. Вып. 35. Ташкент,
2006. С. 205–219.
418. Холматов  Н. У. Мезолит низовьев Зарафшана  // ИМКУ. Вып.  31.
Самарканд, 2000. С. 25–34.
419. Холматов Н. У. К хронологии кельтеминарских материалов староре-
чий Зарафшана // ИМКУ. Вып. 34. Самарканд, 2004. С. 17–25.
420. Хронология эпохи позднего энеолита – средней бронзы Средней
Азии (погребения А лтын-депе). Под  редакцией В. М.  Массона
и Ю. Е. Березкина. Труды Института истории материальной культу-
ры РАН. Т. XVI. Санкт-Петербург, 2005.
421. Цетлин Ю. Б. К проблеме неравномерности этнокультурного разви-
тия Верхнего Поволжья в эпоху неолита // Познание исторического
процесса в археологии. Сборник статей. М., 1988. С. 57–73.
422. Чайлд Гордон  В. Древнейший Восток в  свете новых раскопок.
Перевод М. Б. Граковой-Свиридовой. Предисловие и редакция проф.
В. И. Авдиева. М., 1956.
423. Чебоксаров Н. Н. Этническая антропология Германии (Краткий исто-
рический очерк) // КСИЭ. I. М., 1946. С. 55–62.
424. Чернецов В. Н. Древняя история Нижнего Приобья // МИА. № 35.
Под редакцией А. В. Збруевой. М., 1953. С. 7–71.
425. Чернецов В. Н. К вопросу о сложении уральского неолита // История,
археология и этнография Средней Азии. Сборник статей к 60-летию
со дня рождения С. П. Толстова. М., 1968. С. 41–53.
426. Черных Е. Н. Проблема общности культур валиковой керамики в сте-
пях Евразии // Бронзовый век степной полосы Урало-Иртышского
междуречья. Челябинск, 1983. С. 81–99.
427. Черных Е. Н. Циркумпонтийская провинция и древнейшие индоев-
ропейцы // Древний Восток: этнокультурные связи. М., 1988. С. 37–57.
428. Черных Е. Н. Каргалы, том V: Каргалы: феномен и парадоксы разви-
тия. М., 2007.
429. Черных  Е. Н., Кузьминых  С. В. Древняя металлургия Северной
Евразии (сейминско-турбинский феномен). М., 1989.
430. Черных Е. Н., Орловская Л. Б. Радиоуглеродная хронология древнеям-
ной общности и истоки курганных культур // РА. 2004б. № 1. С. 84–99.
431. Черных Е. Н., Орловская Л. Б. Радиоуглеродная хронология катакомб-
ной культурно-исторической общности (средний бронзовый век) //
РА. 2004а. № 2. С. 15–29.
432. Черных Е. Н., Орловская Л. Б. Радиоуглеродная хронология энеоли-
тических культур Юго-Восточной Европы: результаты и проблемы
исследований // РА. 2004. № 4. С. 24–37.
433. Черных Е. Н., Орловская Л. Б. Феномен майкопской общности и ее ра-
диоуглеродная хронология // Археология Кавказа и Ближнего Востока.
Сборник к 80-летию Р. М. Мунчаева. Под редакцией Н. Я. Мерперта
и С. Н. Кореневского. М., 2008. С. 259–275.
434. Шайдуллаев Ш. Б. Северная Бактрия в эпоху раннего железного века.
Ташкент, 2000.
435. Шайдуллаев Ш. Б. Этапы возникновения и развития государственно-
сти на территории Узбекистана (на примере Бактрии). Автореферат
диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук.

 215
 Самарканд, 2009.
436. Шемаханская М. С. Этапы производства металлов на территории
Бактрии-Тохаристана — от бронзы к полиметаллическим сплавам
с цинком // Центральная Азия: источники, история, культура: мате-
риалы Международной научной конференции, посвященной 80-ле-
тию Е. А. Давидович и Б. А. Литвинского (Москва, 3–5 апреля 2003 г.).
Отв. ред. Е. А. Антонова, Т. К. Мкртычев. М., 2005. С. 748–754.
437. Шер Я. А. Была ли Окуневская культура? // Окуневский сборник 2.
Культура и ее окружение. Санкт-Петербург, 2006. С. 248–250.
438. Шмидт А. В. Этнокультурная ситуация на Алтае в эпоху неолита //
Древности Алтая. Известия лаборатории археологии. № 4. Горно-
Алтайск, 1999. С. 26–31.
439. Шнирельман В. А. Основные очаги древнейшего производящего хо-
зяйства в свете достижений современной науки // ВДИ. 1989. № 1.
С. 99–111.
440. Щеглов Д. А. Кочевые народы Средней Азии по сведениям историков
Александра Великого // ЗВОРАО. Т. II (XXVII). СПб., 2006. С. 276–316.
441. Щетенко  А. Я. О  торговых путях эпохи бронзы по  материалам
туркменистано-хараппских параллелей // КСИА. Вып. 122. М., 1970.
С. 59–63.
442. Щетенко А. Я. Фундаментальный труд по древнеиндийской цивили-
зации // Археологические Вести. 1998. № 5. С. 331–341.
443. Щетенко А. Я. Хронология древнеземледельческих культур средне-
азиатского междуречья эпохи ранних металлов // Археологические
Вести. 2001а. № 8. С. 263–267.
444. Щетенко А. Я. Проблемы хронологии цивилизации эпохи бронзы
Средней Азии // Археологические Вести. 2001б. № 8. С. 268–274.
445. Щетенко  А. Я. Новые открытия пакистанских археологов  //
Археологические Вести. 2003. № 10. С. 327–331.
446. Щетенко  А. Я. О  периодизации культур эпохи поздней бронзы
юга Средней Азии (к 100-летию экспедиции Р. Пампелли) // ЗВОРАО.
Т. II (XXVII). СПб., 2006. С. 317–345.
447. Юсифов Ю. Б. Ранние контакты Месопотамии с северо-восточными
странами (Приурмийская зона) // ВДИ. 1987. № 1. С. 19–40.
448. Юсупов Х. Археологические памятники Узбоя и проблема водного
пути из Индии в Каспий // Туркменистан в эпоху раннежелезного
века. Ответственные редакторы В. М. Массон, Е. Атагаррыев. Ашхабад,
1984. С. 77–97.
449. Юсупов Х. Страницы истории Туркменистана с древнейших времен
до арабского завоевания. М., 1997.
450. Яблонский Л. Т. Археолого-антропологическая гипотеза к проблеме
формирования культур сакского типа // Центральная Азия: источни-
ки, история, культура: материалы Международной научной конфе-
ренции, посвященной 80-летию Е. А. Давидович и Б. А. Литвинского
(Москва, 3–5 апреля 2003 г.). Отв. ред. Е. А. Антонова, Т. К. Мкртычев.
М., 2005. С. 776–791.
451. Якубовский А. Ю. История Узбекской ССР. Т. I. Кн. 1. Гл. VII. Ташкент,
1955.
452. Яценко С. А. Аланские катакомбы II–IV вв. н. э.: новые материалы
и новые заблуждения // Петербургский археологический вестник.
№ 8. Санкт-Петербург, 1994. С. 119–120.

216
Bibliography

1. Adams D. Q. Towards a History of PIE n-Stems in Tocharian. In: Journal

of the American Oriental Society, 100, 1980, 439–443.
2. Adams D. Q. The position of Tocharian among the other Indo-European
languages. In: Journal of the American Oriental Society 104. 3 (1984),
395–402.
3. Alinei, M. Interdisciplinary and linguistic evidence for Palaeolithic con-
tinuity of Indo-European, Uralic and Altaic populations in Eurasia. In:
Quaderni di Semantica / a. XXIV, n. 2, dicembre 2003, 187–216.
4. Aliyev,  T., Helwing,  B. Kamiltepe in der  Milebene. Archäologische
Untersuhungen 2009. In: Archäologische Mitteilungen aus Iran und Turan.
Band 41, 2009, 23–45.
5. Allan, J. W. Persian Metal Technology 700–1300 AD. London, 1979.
6. Allchin, B. and Allchin, R. Origins of a Civilization. The Prehistory
and Early Archaeology of South Asia. New Delhi, 1997.
7. An Zhimin. Neolithic communities in eastern parts of Central Asia. In:
History of civilizations of Central Asia. Vol. I. The dawn of civilization:
earliest times to 700 B. C. Editors: A. H. Dani, V. M. Masson. UNESCO
Publishing, 1996, 153–168.
8. Andersson, J. G. Researches into the Prehistory of the China. Reprinted
from: The  Bulletin of the  Museum of Far  eastern Antiquities №  15.
Stockholm, 1943.
9. A nthony,  D. W. The  «Kurgan Culture,» Indo-European Origins,
and the Domestication of the Horse: A Reconsideration. In: Current
Anthropology, Vol. 27, No. 4, August–October 1986, 291–313.
10. Anthony, D. W. The Indo-European Problem: Matching Linguistic Theories
and Archaeological Data. In: The Mankind Quarterly, Vol. XXIX, No. 3
(Spring 1989), 297–303.
11. Anthony, D. W. The Archaeology of Indo-European Origins. In: JIES, vol. 19,
Nos. 3 & 4, (Fall/Winter 1991), 193–222.
12. Anthony, D. W. Review of Jeannine Davis-Kimball, Eileen M. Murphy,
Ludmila Koryakova and Leonid T. Yablonsky, eds, Kurgans, Ritual Sites,
and Settlements. Eurasian Bronze and Iron Age. In: European Journal of
Archaeology, vol. 6, No 1, April 2003, 97–99.
13. Anthony,  D. W. The  Horse, the  Wheel, and  Language: How  Bronze-
Age Riders of the Eurasian Steppes Shaped the Modern World. Princeton
University Press, 2007.

 217
14. Anthony, D. W. and Wailes, B. Book Review of Colin Renfrew’s Archaeology
and Language. The Puzzle of Indo-European Origins. London, 1987. In:
Current Anthropology, Vol. 29, No. 3, June 1988, 441–445.
15. Arne, T. J. Excavations at Shah Tepé, Iran. Reports from the Scientific Expe­
di­tion to the North-Western Provinces of China under the Leadership of
Dr. Sven Hedin. The Sino-Swedish Expedition. Publication 27. Stockholm,
1945.
16. Avanessova, N. A. Pasteurs et agriculteurs de la vallée du Zeravshan
(Ouzbékistan) au début de l’age du bronze: relations et influences mutuelles.
In: Lyonnet, B. Sarazm (Tadjikistan) céramiques (Chalcolithique et Bronze
Ancien). Paris 1996, 117–131.
17. Azarnoush, M. and Helwing, B. Recent archaeological research in Iran —
Prehistory to Iron Age. In: Archäologische Mitteilungen aus Iran und Turan.
Band 37, 2005, 189–246.
18. Baldi, P. Book Review of Colin Renfrew’s Archaeology and Language.
The  Puzzle of Indo-European Origins. London, 1987. In: Current
Anthropology. Vol. 29, No. 3, June 1988, 445–449.
19. Barnard,  N. Bronze Casting and  Bronze Alloys in Ancient China.
Monumenta Serica Monograph XIV. Tokyo, 1961.
20. Bar-Yosef,  O. The  Natufian Culture and  the  Early Neolithic: Social
and Economic Trends in Southwestern Asia. In: Traces of ancestry: stud-
ies in honour of Colin Renfrew. Edited by M. Jones. McDonald Institute
Monographs. Cambridge, 2004, 113–126.
21. Becker, J. Halaf- und ‘Obed-Zeit im Wadi al-Hamar, Nordost-Syrien. In:
Morgenländische Altertümer. Studien aus dem Institut für Orientalische
Archäologie und Kunst. Herausgegeben von Markus Mode. Hallesche
Beiträge zur Orientwissenschaft. Bd. 37. Halle (Saale), 2004, 97–133.
22. Beckwith, Ch. I. The Tibetan empire in Central Asia. Princeton, 1987.
23. Benac, A. Some Problems of the Western Balkans: the Beginning of Indo-
Europeanization in the Coastal Zone of Yugoslavia and Albania. In: JIES,
vol. 9, Nos. 1 & 2, (Spring/Summer 1981), 15–31.
24. B enven i s te ,  É . Tok h a r ien e t I ndo -Eu r op é en. I n: G er m a nen
und Indogermanen: Volkstum, Sprache, Heimat, Kultur. Festschrift
für Herman Hirt. Band 2. Heidelberg, 1936, 227–240.
25. Biscione, R. Dynamics of an early South Asian urbanization: First Period
of Shahr-i Sokhta and its connections with Southern Turkmenia. In:
South Asian Archaeology. Papers from the First International Conference
of South Asian Archaeologists held in the University of Cambridge (July
1971), London 1973, 105–118.
26. Boroff ka,  N. Simple Technology: Casting Moulds for  Axe-adzes. In:
Metals and Societies. Studies in honour of Barbara S. Ottaway edited by
T. L. Kienlin and B. W. Roberts. Universitätsforschungen zur prähistor-
ischen Archäologie. Band 169. Bonn, 2009, 246–257.
27. Boroffka, N. G. O. Archaeology and Its Relevance to Climate and Water Level
Changes: A Review. In: The Aral Sea Environment. Series: The Handbook of
Environmental Chemistry. Vol. 7. Edited by A. G. Kostianoy, A. N. Kosarev.
Heidelberg, Berlin, 2010, 283–303.
28. Boroff ka, N., Sava, E. Zu den steinernen «Zeptern/Stössel-Zeptern»,
«Miniatursäulen» und «Phalli» der Bronzezeit Eurasiens. In: Archäologische
Mitteilungen aus Iran und Turan, Band 30, 1998, 17–113.
29. Boroffka, N, Cierny, J., Lutz, J., Parzinger, H., Pernicka, E. & Weisgerber, G.

218
 Bronze Age Tin from Central Asia: Preliminary Notes. In: Ancient interac-
tions: east and west in Eurasia. Edited by K. Boyle, C. Renfrew & M. Levine.
McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2002, 135–159.
30. Boroffka, N. G. O., Bajpakov, K. M., Achatov, G. A., Eržanova, A., Lobas, D. A.
und Sa­ve­l’eva, T. V. Prospektionen am nördlichen Aral-See, Kazachstan. In:
Archäo­logische Mitteilungen aus Iran und Turan, Band 35–36, 2003–2004,
1–81.
31. Boroff ka,  N., Oberhänsli,  H., Sorrel,  P., Demory,  F., Reinhardt,  C.,
Wünnemann, B., Alimov, K., Baratov, S., Rakhimov, K., Sarapov, N.,
Shirinov, T., Krivonogov, S. K. and Röhl, U. Archaeology and Climate:
Settlement and Lake-Level Changes at the Aral Sea. In: Geoarchaeology:
An International Journal, Volume 21, Number 7, October 2006, 721–734.
32. Bosch-Gimpera, P. Les indo-europeéns. Problèmes archéologiques. Paris,
1961.
33. Boucharlat, R., Francfort, H.-P., Lecomte, O. The citadel of Ulug Depe
and the Iron Age archaeological sequence in southern Central Asia. In:
Iranica Antiqua, vol. XL, Leuven, 2005, 479–514.
34. Brentjes, B. Ein elamitischer Streufund aus Soch, Fergana (Usbekistan).
In: Iran, Volume IX, 1971, 155–157.
35. Brentjes, B. The Mittanians and the Peacock In: Ethnic Problems of
the History of Central Asia in the Early Period (Second Millenium B. C.).
Moscow, 1981, 145–148.
36. Brown, S. C. Lapis Lazuli and its Sources in Ancient West Asia. In: Bulletin
of the Ca­nadian Society for Mesopotamian Studies (BCSMS) 22. Toronto,
1991, 5–13.
37. Brunet, F. Asie Centrale: vers une redefinition des complexes culturels de
la fin du Pléistocène et des débuts de l’Holocène. In: Paléorient, vol. 28/2,
2002, 9–24.
38. Brunet, F. Du mésolithique en Asie centrale. Addenda. In: Paléorient,
vol. 29/1, 2003, 167–170.
39. Burrow, T. Tokharian Elements in the Kharosthi Documents from Chinese
Turkestan. In: JRAS. Cambridge, 1935, 667–675.
40. Carling, G. Appendix to Mair. Proto-Tocharian, Common Tocharian,
and Tocharian — on the value of linguistic connections in a reconstructed
language. In: Proceedings of the Sixteenth Annual UCLA Indo-European
Conference, Los Angeles November 5–6, 2004. Journal of Indo-European
Monograph Series, No 50. Edited by: Karlene Jones-Bley, Martin E. Huld,
Angela Della Volpe, Miriam Robbins Dexter. Institute for the Study of Man.
Washington, DC 2005, 47–71.
41. Casal, J.-M. Fouilles de Mundigak. II volumes. MDAFA (Mémoires de la
Délégation Archéologique Francaise en Afghanistan), Tome XVII, Paris,
1961.
42. Cavalli-Sforza, L. L., Menozzi, P., Piazza, A. The History and Geography of
Human Genes. Princeton, 1994.
43. Chen, Kwang-tsun and Hiebert, F. T. The Late Prehistory of Xinjiang in
Relation to Its Neighbors. In: Journal of World Prehistory, vol. 9, No. 2,
1995, 243–300.
44. Chernykh, E. N. Ancient metallurgy in the USSR: the early metal age.
Translated from Russian by Sarah Wright. Cambridge, 1992.
45. Childe, V. Gordon, The Dawn of European Civilization. 1st edition (6th re-
vised ed., Routledge & Kegan Paul). London, 1957.

 219
46. Cierny, J. Die Gruben von Muschiston in Tadschikistan — Stand die Wiege
der  Zinnbronze in Mittelasien? In: Der  Anschnitt 47, 1995, №  1–2.
С. 68–69.
47. Çilingiroğlu, A. Migration in the Lake Van Basin: East Anatolia in the Late
2nd Millenium B. C. and the Foundation of a Kingdom. In: Mig­ra­tion und
Kulturtransfer: Der Wandel vorder- und zentralasiatischer Kul­t u­ren im
Umb­r uch vom 2. zum 1. Vorchristlichen Jahrtausend. Akten des Inter­
na­tio­nalen Kolloquiums. Berlin, 23. Bis 26. November 1999. Bonn, 2001,
371–381.
48. Clackson, J. Time depth in Indo-European. In: Time Depth in Historical
Linguistic, vol. 2. Edited by C. Renfrew, A. McMahon & L. Trask. McDonald
Institute Monographs. Cambridge, 2000, 441–454.
49. Coleman, R. Book Review of Colin Renfrew’s Archaeology and Language.
The  Puzzle of Indo-European Origins. London, 1987. In: Current
Anthropology. Vol. 29, No. 3, June 1988, 449–453.
50. Comrie, B. Farming Dispersal in Europe and the Spread of the Indo-
European Language Family. In: Examining the farming / language dis-
persal hypothesis. Edited by P. Bellwood & C. Renfrew. McDonald Institute
Monographs. Cambridge, 2002, 409–419.
51. Cowgill, W. Italic and Celtic Superlatives and the Dialects of Indo-European.
In: Indo-European and Indo-Europeans. Papers Presented at the Third
Indo-European Conference at the University of Pennsylvania. Edited by
G. Cardona, H. M. Hoenigswald and A. Senn. Philadelphia, 1970, 113–153.
52. Crossland, R. Linguistics and archaeology in Aegean prehistory. In: Bronze
Age Migrations in the Aegean: Archaeological and linguistic problems in
Greek prehistory. Edited by R. A. Crossland and Ann Birchall. London 1973,
5–15.
53. Crossland, R. When specialists collide: archaeology and Indo-European
linguistics. Review of T. V. Gamkrelidze & V. V. Ivanov. 1984. In: Antiquity,
vol. 66, number 250, March 1992, 251–254.
54. Cuyler Young, T. The Iranian Migration into the Zagros. In: Iran, vol. V,
1967, 11–34.
55. Czebreszuk, J., Müller J. Schlussfolgerung und Ausblick. In: Die abso-
lute Chronologie in Mitteleuropa 3000–2000 v. Chr. Herausgegeben
von J. Czebreszuk & J. Müller. Poznań/ Bamberg/Rahden 2001, 337–338.
56. Dani, A. H. Inter-relation of Iran and Pakistan. A New Archaeological
Perspective. In: Proceedings of the  III  rd Annual Symposium on
Archaeological Research in Iran, 2nd  – 7 th November 1974. Tehran 1975,
279–300.
57. Debaine-Francfort, C. Archaẻologie du Xinjiang des origines aux Han.
Premiẻre partie. In: Paléorient, vol. 14/1, 1988, 5–29.
58. Debaine-Francfort, C. Archaẻologie du Xinjiang des origines aux Han.
IIẻme partie. In: Paléorient, vol. 15/1, 1989, 183–213.
59. Debaine-Francfort, C. Xinjiang and Northwestern China around 1000 BC:
Cultural Contacts and Transmissions. In: Migration und Kulturtransfer:
Der  Wandel vorder- und  zentralasiatischer Kulturen im Umbruch
vom 2. zum 1. Vorchristlichen Jahrtausend. Akten des Internationalen
Kolloquiums. Berlin, 23. Bis 26. November 1999. Bonn, 2001, 57–70.
60. Debaine-Francfort,  C. Recension: Mei  Jianjun. Copper and  Bronze
Metallurgy in Late Prehistoric Xinjiang. In: Paléorient, vol. 27/2, 2001,
148–150.

220
61. Derevyanko, A. P. and Dorj, D. Neolithic tribes in northern parts of Central
Asia. In: History of civilizations of Central Asia. Vol. I. The dawn of civiliza-
tion: earliest times to 700 B. C. Editors: A. H. Dani, V. M. Masson. UNESCO
Publishing, 1996, 169–189.
62. Deshayes, J. New Evidence for the Indo-Europeans from Tureng Tepe, Iran.
In: Archaeology, vol. 22, № 1, January 1969b, 10–17.
63. Deshayes, J. Rapport preliminaire sur la onzieme campagne de fouille
a Torang Tappeh. In: Proceedings of the IVth Annual Symposium on
Archaeological Research in Iran, 3rd –7 th November 1975. Tehran 1976,
298–321.
64. Devoto, G. Origini indeuropee. Firenze, 1962.
65. Di Cosmo, N. Ancient China and its enemies: the rise of nomadic power in
East Asian history. Cambridge University Press, 2002.
66. Diakonoff, I. M. The pre-history of the Armenian people. (Anatolian
and Caucasian studies). Translation of: Predystoriia armianskogo naroda.
Translated from the Russian by L. Jennings. With revisions by the Author.
New York, 1984.
67. Diakonoff, I. M. Language Contacts in the Caucasus and the Near East. In:
When Worlds Collide: The Indo-Europeans and the Pre-Indo-Europeans.
The Rockefeller Foundation’s Bellagio Study and Conference Center
Lake Como, Italy (February 8–13, 1988). Presented by: T. L. Markey
& John A. C. Greppin. Ann Arbor, Michigan, 1990, 53–65.
68. Diakonoff, I. M. Two Recent Studies of Indo-Iranian Origins. In: Journal
of the American Oriental Society. Volume 115.3 (1995), 473–477.
69. Dolgopolsky, A. Sources of linguistic chronology. In: Time Depth in
Historical Linguistic, vol. 2. Edited by C. Renfrew, A. McMahon & L. Trask.
McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2000, 401–409.
70. Dolukhanov, P. M. Foragers and farmers in west-Central Asia. In: Hunters
in transition: Mesolithic societies of temperate Eurasia and their transition
to farming. Edited by Marek Zvelebil. Cambridge University Press 1986,
121–132.
71. Drews, R. The end of the Bronze Age: Changes in Warfare and the catas-
trophe ca. 1200 B. C. Princeton, New Jersey, 1993.
72. Egami, N. and Fukai, Sh., Masuda, S. The Excavations at Noruzmahale
and Khoramrud. Tokyo, 1960.
73. Egami, Namio and  Ikeda, Jiro. Human remains from the  tombs in
Dailamanistan, Northern Iran. In: Anthropological Studies of West Asia I.
The Tokyo University Iraq–Iran Archaeological Expedition. Report 5.
Tokyo, 1963.
74. Ehret, C. Language change and the material correlates of language and eth-
nic shift. In: Antiquity, vol. 62, number 236, September 1988, 564–574.
75. Ehrich, R. W. Chronologies in Old World Archaeology. Vol. I, II. Third
Edition. Chicago, 1992.
76. Enoki, K., Koshelenko, G. A. and Haidary, Z. The Yüeh-chih and their mi-
grations. In: History of civilizations of Central Asia. Vol. II. The devel-
opment of sedentary and nomadic civilizations: 700 B. C. to A. D. 250.
UNESCO Publishing, 1996, 171–189.
77. Fahimi, H. Kura-Araxes type pottery from Gilān and the eastern exten-
sion of the Early Transcaucasian Culture. In: Archäologische Mitteilungen
aus Iran und Turan. Band 37, 2005, 123–132.
78. Fairservis Jr., W. A. The Origins of Oriental Civilization. New York, 1959.

 221
79. Fairservis Jr., W. A. The Roots of Ancient India: The Archaeology of Early
Indian Civilization. London, 1971.
80. Fazeli, H., Coningham, R. A. E. and Pollard, A. M. Chemical characterisa-
tion of late Neolithic and Chalcolithic pottery from the Tehran plain, Iran.
In: Iran, vol. XXXIX, 2001, 55–71.
81. Fazeli Nashli, H., Abbasnezhad Sereshti, R. Social transformation and in-
terregional interaction in the Qazvin Plain during the 5th, 4th and 3rd mil-
lennia B. C. In: Archäologische Mitteilungen aus Iran und Turan. Band 37,
2005, 7–26.
82. Fazeli Nashli, H., Beshkani, A., Markosian, A., Ilkani, H., Abbasnegad
Seresty R. and Young, R. The Neolithic to Chalkolithic transition in
the Qazvin Plain, Iran. In: Archäologische Mitteilungen aus Iran und Turan.
Band 41, 2009, 1–21.
83. Filip, J. Enzyklopädisches Handbuch zur Ur- und Frühgeschichte Europas.
Band I (A–K). Stuttgart/Berlin/Köln/Mainz, 1966.
84. Francfort, H.-P. Observations sur la Bactriane méridionale a l’age du bronze.
In: Information Bulletin of International Association for the Study of
the Cultures of Central Asia. Issue 20, Moscow 1996, 67–76.
85. Francfort, H.-P. The cultures with painted ceramics of south Central Asia
and their relations with the northeastern steppe zone (late 2nd  – early 1st
millenium BC). In: Migration und Kulturtransfer: Der Wandel vorder-
und zentralasiatischer Kulturen im Umbruch vom 2. zum 1. Vorchristlichen
Jahrtausend. Akten des Internationalen Kolloquiums. Berlin, 23. Bis 26.
November 1999. Bonn, 2001, 221–235.
86. Franke, O. Beiträge aus Chinesischen Quellen zur Kenntnis der Türkvölker
und Skythen Zentralasiens. Berlin, 1904.
87. Friedrich, P. Proto-Indo-European Trees. In: Indo-European and Indo-
Europeans. Papers Presented at the Third Indo-European Conference at
the University of Pennsylvania. Edited by G. Cardona, H. M. Hoenigswald
and A. Senn. Philadelphia, 1970, 11–34.
88. Fussman, G. Languages as a source for history. In: History of Northern
Areas of Pakistan: up to 2000 A. D. / Ahmad Hasan Dani. Lahore, 2001,
52–67.
89. Fussman, G., Kellens, J., Francfort, H.-P., Tremblay, X. Āryas, Aryens et
Iraniens en Asie Centrale. Publications de l’Institut de Civilisation Indienne.
Série in-8°. Fascicule 72. Paris, 2005.
90. Gamkrelidze, T. V. Proto-Indo-Europeans in Anatolia. In: JIES, vol. 17,
Nos. 3 & 4, (Fall/Winter 1989), 341–350.
91. Gamkrelidze, T. V. On the Problem of an Asiatic Original Homeland of
the Proto-Indo-Europeans. Ex oriente Lux. In: When Worlds Collide:
The  Indo-Europeans and  the  Pre-Indo-Europeans. The  Rockefeller
Foundation’s Bellagio Study and Conference Center Lake Como, Italy
(February 8–13, 1988). Presented by: T. L. Markey & John A. C. Greppin.
Ann Arbor, Michigan, 1990, 5–14.
92. Gamkrelidze, T. V. A Relative Chronology of centum/satem Dialectal Di­v i­
sion in Indo-European. In: Archaeolingua, vol. 10. Studia Celtica et Indo­
ger­manica. Edited by E. Jerem and W. Meid. Budapest, 1999, pp. 121–124.
93. Gamkrelidze, T. V. On linguistic palaeontology of culture. In: Time Depth in
Historical Linguistic, vol. 2. Edited by C. Renfrew, A. McMahon & L. Trask.
McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2000, 455–461.
94. Georgiev, V. I. The arrival of the Greeks in Greece: the linguistic evidence.

222
 In: Bronze Age Migrations in the Aegean: Archaeological and linguistic
problems in Greek prehistory. Edited by R. A. Crossland and Ann Birchall.
London 1973, 243–254.
95. Georgiev, V. I. Introduction to the History of the Indo-European Languages.
Sofia, 1981.
96. Gershevitch, I. Walter Bruno Henning. In: Proceedings of the British
Academy, vol. LXV, 1979. London, 1981, 697–718.
97. Ghirshman, R. Fouilles de Sialk, près de Kashan 1933, 1934, 1937. Volume I.
Paris, 1938.
98. Ghirshman, R. Fouilles de Nad-i-Ali dans le Seistan Afghan (rapport
pré­l iminaire) // Revue des arts asiatiques. Annales du Musée Guimet.
Tome XIII (1939–1942), Paris, 1939. С. 10–22.
99. Gimbutas, M. The Prehistory of Eastern Europe. Part I. Cambridge, 1956.
100. Gimbutas, M. Notes on the Chronology and Expansion of the Pit-grave
Culture. In: L’Europe à la fin de l’âge de la pierre. Actes du Symposium con-
sacré aux problèmes du Néolithique européen, Prague — Liblice — Brno,
5–12 octobre 1959. Praha, 1961, 193–200.
101. Gimbutas, M. Bronze Age Cultures in Central and Eastern Europe. The Ha­
gue, Paris and London, 1965.
102. Gimbutas, M. The destruction of the Aegean and East Mediterranean ur-
ban civilization around 2300 B. C. In: Bronze Age Migrations in the Aegean:
Archaeological and linguistic problems in Greek prehistory. Edited by
R. A. Crossland and Ann Birchall. London 1973c, 129–139.
103. Gimbutas, M. Book Review of Colin Renfrew’s Archaeology and Language.
The Puzzle of Indo-European Origins. London, 1987. In: Current Anthro­
pology. Vol. 29, No. 3, June 1988, 453–456.
104. Gimbutas, M. The Kurgan Culture and the Indo-Europeanization of
Europe. A Collection of Papers by Marija Gimbutas. Edited by M. R. Dexter
and K. Jones-Bley. JIES 18. Washington, 1997.
105. Gindin, L. A. Troja, Thrakien und die Völker Altkleinasiens: Versuch einer
historisch-philologischen Untersuchung. Innsbruck, 1999.
106. Gnoli, G. Zoroaster’s Time and Homeland. Naples, 1980.
107. Gnoli, G. Avestan Geography. In: Encyclopædia Iranica. Vol. III. Edited by
Ensan Yarshater. London & New York, 1989, 44–47.
108. Gnoli, G. The Seleucid Era and the Date of Zoroaster. In: Proceedings of
the 5th Con­ference of the Societas Iranologica Europæa, held in Ravenna,
6–11 Octo­ber 2003. Vol. I. Edited by A. Panaino & A. Piras. Milano, 2006,
101–114.
109. Goodenough, W. H. The Evolution of Pastoralism and Indo-European
Origins. In: Indo-European and Indo-Europeans. Papers Presented at
the Third Indo-European Conference at the University of Pennsylvania.
Edited by G. Cardona, H. M. Hoenigswald and A. Senn. Philadelphia, 1970,
253–266.
110. Görsdorf, J. Information zu den 14C-Datierungsergebnissen von Majdatepa
(Bandixon I) // Труды Байсунской научной экспедиции. Вып. 3. Таш­
кент, 2007. С. 132.
111. Görsdorf, J. und Huff, D. 14C–Datierungen von Materialien aus der Grabung
Džarkutan, Uzbekistan. In: Archäologische Mitteilungen aus  Iran
und Turan. Band 33, 2001, 76–87.
112. Görsdorf,  J. und  Parzinger,  H., Nagler,  A., Leont’ev,  N. Neue 14C–
Datierungen f ür  die  Sibirische Steppe und  ihre Konsequenzen

 223
 für die regionale Bronzezeitchronologie. In: Eurasia Antiqua 4, 1998,
73–80.
113. Götzelt, T. Ansichten der Archäologie Süd-Turkmenistans bei der Erfor­
schung der ‘mittleren Bronzezeit’ (‘Periode’ ‘Namazga V’). Archäologie in
Eurasien. Band 2. München, 1996.
114. Grenet, F., & Rapin, C. Alexander, Aï Khanum, Termez: Remarks on the
Spring Campaign of 328. In: Bulletin of Asian Institute, Boston, 2001,
79–89.
115. Hamp, E. P. The Pre-Indo-European Language of Northern (Central)
Europe. In: When Worlds Collide: The Indo-Europeans and the Pre-Indo-
Europeans. The Rockefeller Foundation’s Bellagio Study and Conference
Center Lake Como, Italy (February 8–13, 1988). Presented by: T. L. Markey
& John A. C. Greppin. Ann Arbor, Michigan, 1990, 291–309.
116. Harmatta, J. Proto-Iranians and Proto-Indians in Central Asia in the 2nd
Mil­lenium B. C. (linguistic evidence). In: Ethnic Problems of the History
of Cent­ral Asia in the Early Period (Second Millenium B. C.). Moscow, 1981,
75–83.
117. Harmatta, J. The emergence of the Indo-Iranian languages. In: History of
civi­lizations of Central Asia. Vol. I. The dawn of civilization: earliest times
to 700 B. C. Editors: A. H. Dani, V. M. Masson. UNESCO Publishing, 1996,
357–378.
118. Harmatta, J. Languages and literature in the Kushan Empire. In: History
of ci­v i­l izations of Central Asia. Vol. II. The development of sedentary
and noma­d ic civilizations: 700 B. C. to A. D. 250. UNESCO Publishing,
1996, 417–421.
119. Harris, D. R., Masson, V. M., Berezkin, Y. E., Charles, M. P., Gosden, C.,
Hillman, G. C., Kasparov, A. K., Korobkova, G. F., Kurbansakhatov, K., Leg­
ge, A. J. & Limbrey, S. Investigating early agriculture in Central Asia: new
research at Jeitun, Turkmenistan. In: Antiquity, vol. 67, No 255, June 1993,
324–338.
120. Hauptmann, A., Rehren, T. & Schmitt-Strecker, S. Early Bronze Age cop-
per metallurgy at Shahr-I Sokhta (Iran), reconsidered. In: Der Anschnitt.
Beiheft 16. Man and Mining — Menhsch und Bergbau. Studies in honour of
Gerd Weisgerber on occasion of his 65th birthday. Bochum, 2003, 197–213.
121. Häusler, A. Ursprung und Ausbreitung der Indogermanen: Alternative
Erklä­r ungsmodelle. In: Indogermanische Forschungen. Zeitschrift für
Indo­germanistik und allgemeine Sprachwissenschaft, 107. Band 2002,
47–75.
122. Häusler,  A. Bemerkungen zu einigen Ansichten über den  Ursprung
der Indogermanen. In: General Linguistics, vol. 40, 1–4 / 2003, 131–147.
123. Häusler, A. Urkultur der Indogermanen und Bestattungsriten. In: Languages
in Pre­historic Europe. Edited by A. Bammesberger and T. Vennemann
in Colla­boration with M. Bieswanger and J. Grzega. Heidelberg, 2003a,
49–83.
124. Helwing, B. The rise and fall of Bronze Age centers around the Central
Iranian Desert — a comparison of Tappe Hesār II and Arismān. In:
Archäologische Mitteilungen aus Iran und Turan. Band 38, 2006, 35–48.
125. Henning, W. B. Argi and the «Tokharians». In: Bulletin of the School of
Oriental Studies, University of London, Vol. 9, No. 3 (1938), 545–571.
126. Henning, W. B. A Sogdian God. In: Bulletin of the School of Oriental Studies,
University of London, Vol. 28, part 2 (1965), 242–254.

224
127. Henning,  W. B. The  First Indo-Europeans in History. In: Society
and  History. Essays in Honor of Karl August Wittfogel. Edited by
G. L. Ulmen. The Hague–Paris–New York, 1978, 215–230.
128. Herrmann, G. Lapis Lazuli: the Early Phases of Its Trade. In: Iraq, vol. XXX,
1968, 21–57.
129. Hiebert,  F. T. Chronology of Margiana and  Radiocarbon Dates. In:
Information Bulletin of the International Association for the Study of
the Cultures of Central Asia. Issue 19. Moscow, 1993, 136–148.
130. Hiebert, F. T. Origins of the Bronze Age Oasis Civilization in Central Asia.
With Foreword by C. C. Lamberg-Karlovsky and Preface by V. I. Sarianidi.
In: American School of Prehistoric Research, Bulletin 42, Peabody Museum
of Archaeology and Ethnology, Harvard University, Cambridge, MA, 1994а.
131. Hiebert, F. T. Production evidence for the origins of the Oxus Civilization.
In: Antiquity, vol. 68, number 259, June 1994, 372–387.
132. Hiebert, F. T. The Kopet Dag sequence of early villages in Central Asia. In:
Paléorient, vol. 28/2, 2002, 25–42.
133. Hiebert,  F. T. Bronze Age  Interaction between the  Eurasian Steppe
and Central Asia. In: Ancient interactions: east and west in Eurasia. Edited
by K. Boyle, C. Renfrew & M. Levine. McDonald Institute Monographs.
Cambridge, 2002, 237–248.
134. Hiebert, F. T. with K. Kurbansakhatov. A Central Asian Village at the Dawn
of Civilization, Excavations at Anau, Turkmenistan. Philadelphia, 2003.
135. Hiebert, F. and Lamberg-Karlovsky, C. C. Central Asia and the Indo-Iranian
Borderlands. In: Iran, vol. XXX, 1992, 1–15.
136. Hiebert, F. T. and Dyson, R. H. Prehistoric Nishapur and the Frontier be-
tween Central Asia and Iran. In: Iranica Antiqua, vol. XXXVII, 2002,
113–149.
137. Huang, Chun Chang, Pang, Jiangli & Li, Pinghua. Abruptly increased cli-
matic aridity and its social impact on the Loess Plateau of China at 3100
a B. P. In: Journal of Arid Environments (2002) 52, 87–99.
138. Huld, M. E. Meillet’s Northwest Indo-European Revisited. In: The Indo-
Europeanization of Northern Europe. Papers Presented at the International
Conference held at the University of Vilnius, Lithuania, September 1–7,
1994. Edited by K. Jones-Bley and M. E. Huld. JIES, № 17, Washington,
1996, 109–125.
139. Huld, M. E. The Vocabulary of Indo-European Culture. In: The Kurgan
Culture and the Indo-Europeanization of Europe. A Collection of Papers
by Marija Gimbutas. Edited by M. R. Dexter and K. Jones-Bley. JIES 18.
Washington, 1997, 373–393.
140. ICAANE. 4th International Congress on the Archaeology of the Ancient
Near East, 29 March – 3 April 2004. Abstracts.
141. Il’yin, G. F. and Diakonoff, I. M. The First States in India and the Pre-Urban
Cultures of Central Asia and Iran. In: Early Antiquity / I. M. Diakonoff,
volume editor; Philip L. Kohl, project editor. Chicago and London, 1991,
214–227.
142. Jamieson, J. W. The Problem of Indo-European Origins. In: The Mankind
Quarterly, Vol. XXVIII, No. 4 (Summer 1988), 421–426.
143. Janik, L. Wandering Weed: the Journey of Buckwheat (Fagopyrum sp.) as
an Indicator of Human Movement in Eurasia. In: Ancient interactions: east
and west in Eurasia. Edited by K. Boyle, C. Renfrew & M. Levine. McDonald
Institute Monographs. Cambridge, 2002, 299–307.

 225
144. Jones-Bley, K. Ceramics and Age: a Correction in Early Indo-European
Society. In: The  Indo-Europeanization of Northern Europe. Papers
Presented at the International Conference held at the University of Vilnius,
Lithuania, September 1–7, 1994. Edited by K. Jones-Bley and M. E. Huld.
JIES, № 17, Washington, 1996, 89–107.
145. Jones,  M. Bio-archaeology and  the  Proto-Indo-European Lexicon:
the Kurgan Hypothesis Revisited. In: Ancient interactions: east and west
in Eurasia. Edited by K. Boyle, C. Renfrew & M. Levine. McDonald Institute
Monographs. Cambridge, 2002, 293–297.
146. Jones, M. Between Fertile Crescents: Minor Grain Crops and Agricultural
Origins. In: Traces of ancestry: studies in honour of Colin Renfrew. Edited
by M. Jones. McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2004, 127–135.
147. Kallio, P. Languages in the Prehistoric Baltic Sea Region. In: Languages in
Pre­historic Europe. Edited by A. Bammesberger and T. Vennemann in Col­
la­boration with M. Bieswanger and J. Grzega. Heidelberg, 2003, 227–244.
148. Kaniuth, K., Teufer, M. Zur Sequenz des Gräberfeldes von Rannij Tulchar
und  seiner Bedeutung für  die  Chronologie des  spätbronzezeitlichen
Baktrien. In: Archäologische Mitteilungen aus Iran und Turan, Band 33
(2001), 89–113.
149. Kaniuth, K., Teufer, M. und Vinogradova, N. M. Neue bronzezeitliche
Funde aus Südwest-Tadžikistan. In: Archäologische Mitteilungen aus Iran
und Turan, Band 38 (2006), 81–102.
150. Khlopin, I. N. The Early Bronze Age Cemetery of Parkhai II: The First
Two Seasons of Excavations: 1977–78. In: The Bronze Age Civilization of
Central Asia: Recent Soviet Discoveries. Edited with an introduction by
Ph. L. Kohl, afterword by C/ C/ Lamberg-Karlovsky. New York, 1981, 3–34.
151. Khlopina, L. I. Namazga-depe and the Late Bronze Age of Southern
Turkmenia. In: The Bronze Age Civilization of Central Asia: Recent Soviet
Discoveries. Edited with an introduction by Ph. L. Kohl, afterword by C. C.
Lamberg-Karlovsky. New York, 1981, 35–60.
152. Klimov, G. A. Some Thoughts on Indo-European-Kartvelian Relations. In:
JIES, vol. 19, Nos. 3 & 4, (Fall/Winter 1991), 325–341.
153. Kohl, Ph. L. The ‘World-Economy’ of West Asia in the Third Millenium BC.
In: South Asian Archaeology 1977. Papers from the Fourth International
Conference of the Association of South Asian Archaeologists in Western
Europe, held in the Instituto Universitario Orientale, Naples 1979, 55–85.
154. Kohl, Ph. L. Central Asia: Palaeolithic Beginnings to the Iron Age. Paris,
1984.
155. Kohl, Ph. L. Central Asia (Western Turkestan): Neolithic to the Early Iron
Age. In: Ehrich R. (ed.), Chronologies in Old World Archaeology, vol. I.
Chicago, 1992, 179–195.
156. Kohl, Ph. L. Migrations and Cultural Diffusions in the Later Prehistory
of the Caucasus. In: Migration und Kulturtransfer: Der Wandel vorder-
und zentralasiatischer Kulturen im Umbruch vom 2. zum 1. Vorchristlichen
Jahrtausend. Akten des Internationalen Kolloquiums. Berlin, 23. Bis 26.
November 1999. Bonn, 2001, 313–327.
157. Kohl, Ph. L. Review of: The Horse, the Wheel, and Language: How Bronze-
Age Riders of the Eurasian Steppes Shaped the Modern World by David
Anthony. Princeton University Press, 2007, 553 pages.
158. Kohl, Ph. L., Gadzhiev, M. G. & Magomedov, R. G. Between the Steppe
and the Sown: Cultural Developments on the Caspian LittoralPlain of

226
 Southern Daghestan, Russia, 3600–1900 BC. In: Ancient interactions: east
and west in Eurasia. Edited by K. Boyle, C. Renfrew & M. Levine. McDonald
Institute Monographs. Cambridge, 2002, 113–128.
159. Kortlandt, F. The Spread of the Indo-Europeans. In: JIES, vol. 18, Nos. 1
& 2, (Spring/Summer 1990), 131–140.
160. Kortlandt, F. An Indo-European substratum in Slavic? In: Languages
in Prehistoric Europe. Edited by A. Bammesberger and T. Vennemann
in Collaboration with M. Bieswanger and J. Grzega. Heidelberg, 2003,
253–260.
161. Koryakova L., Epimakhov A. V. The Urals and Western Siberia in the Bronze
and Iron Ages. Cambridge–New York–Melbourne–Madrid–Cape Town–
Singapore–Sãn Paulo, 2007.
162. Kotova, N. S. The role of eastern impulse in development of the Neolithic
cultures of Ukraine. In: Baltic-Pontic Studies, vol. 5. Edited by A. Kośko.
Poznań 1998, 160–194.
163. Krell, K. S. Gimbutas’ Kurgan–PIE homeland hypothesis: a linguistic cri-
tique. In: Archaeology and Language II. Correlating archaeological and lin-
guistic hypotheses. Edited by Roger Blench and Matthew Spriggs. London
& New York, 1998, 267–282.
164. Kuz’mina, E. E. Stages of Development of Stock-Breeding Husbandry
and  Ecolog y of the  Steppes in the  Light of the  A rchaeological
and Palaeoecological Data (4th Millennium BC – 8th Century BC). In:
The Archaeology of the Steppes, Methods and Strategies. Papers from
the International Symposium held in Naples 9–12 November 1992. Napoli
1994, 31–71.
165. Kuz’mina, E. E. The Cultural Connections between the Shepherds of
the Steppes and South Central Asia, Afghanistan and India in the Bronze
Age. In: South Asian Archaeology 1995. Proceedings of the 13th Conference
of the European Association of South Asian Archaeologists, Cambridge,
5–9 July, 1995, 279–289.
166. Kuzmina, E. E. Cultural connections of the Tarim Basin people and pasto-
ralists of the Asian steppes in the Bronze Age. In: The Bronze Age and Early
Iron Age Peoples of Eastern Central Asia. Edited by V. H. Mair. Washington,
1998, 63–92.
167. Kuzmina,  E. E. Origins of Pastoralism in the  Eurasian Steppes. In:
Prehistoric steppe adaptation and  the  horse. Edited by M.  Levine,
C. Renfrew & K. Boyle. McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2003,
203–232.
168. Lal, B. B. The Indo-Aryan Hypothesis vis-à-vis Indian Archaeology. In:
Ethnic Problems of the History of Central Asia in the Early Period (Second
Millenium B. C.). Moscow, 1981, 280–294.
169. Lamberg-Karlovsky, C. C. Tepe Yahya. In: Iran, 1974, № 12, 228–231.
170. Lamberg-Karlovsky, C. C. Reflections on the Central Asian Bronze Age.
In: Information Bulletin of the International Association for the Study of
the Cultures of Central Asia. Issue 19. Moscow, 1993, 29–40.
171. Lamberg-Karlovsky, C. C. Archaeology and Language: The Indo-Iranians.
In: Current Anthropology, vol. 43, number 1, 2002, 63–75. Comments
and reply: 75–88.
172. Lamberg-Karlovsky,  C. C. Civilization, State, or Tribes? Bactria
and Margiana in the Bronze Age. In: The Review of Archaeology. Vol. 24,
Number 1, 2003, 11–19.

 227
173. Lamberg-Karlovsky, C. C., Tosi, M. Shahr-I Sokhta and Tepe Jahja: Tracks
on the Earliest History of the Iranian Plateau. In: East and West, vol. 23,
№ 1–2, March-June 1973, 21–53.
174. Lane, G. S. On the Interrelationship of the Tocharian Dialects. In: Ancient
Indo-European Dialects. Edited by Henrik Birnbaum and Jaan Puhvel.
Berkeley, 1966, 213–232.
175. Lane,  G. S. Tocharian: Indo-European and  Non-Indo-European
Relationships. In: Indo-European and Indo-Europeans. Papers Presented
at the Third Indo-European Conference at the University of Pennsylvania.
Edited by George Cardona, Henry M. Hoenigswald and Alfred Senn.
Philadelphia, 1970, 73–88.
176. Lecomte, O., Francfort, H.-P., Boucharlat, R. and Mamedow, M. Recherches
archéologiques récentes à Ulug Dépé (Turkménistan). In: Paléorient,
vol. 28/2, 2002, 123–132.
177. Lehmann, W. P. Linguistic Structure as Diacritic Evidence on Proto-Culture.
In: Indo-European and Indo-Europeans. Papers Presented at the Third
Indo-European Conference at the University of Pennsylvania. Edited by
G. Cardona, H. M. Hoenigswald and A. Senn. Philadelphia, 1970, 1–10.
178. Lehmann, W. P. Frozen Residues and  Relative Dating. In: Varia on
the Indo-European Past: Papers in Memory of Marija Gimbutas. Edited
by M. R. Dexterand E. C. Polomé. JIES 19. Washington, 1997, 222–246.
179. Levine,  M. &  K islenko,  A. M. New  Eneolithic and  Early Bronze
Age Radiocarbon Dates from North Kazakhstan and South Siberia. In:
Cambridge Archaeological Journal, Vol. 7, No. 2, October 1997, 297–300.
180. Levine, M. & Kislenko, A. New Eneolithic and Early Bronze Age Radiocarbon
Dates for North Kazakhstan and South Siberia. In: Ancient interactions:
east and west in Eurasia. Edited by K. Boyle, C. Renfrew & M. Levine.
McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2002, 131–134.
181. Li, Shuicheng. The Interaction between Northwest China and Central
Asia During the Second Millennium BC: an Archaeological Perspective.
In: Ancient interactions: east and west in Eurasia. Edited by K. Boyle,
C. Renfrew & M. Levine. McDonald Institute Monographs. Cambridge,
2002, 171–182.
182. Litvinskij, B. A. Pamir und Gilgit: Kulturhistorische Verbindungen. In:
Antiquities of Northern Pakistan. Reports and Studies. Vol. 2. Mainz, 1993,
141–150.
183. Litvinskij, B. A. Antike and frühmittelalterliche Grabhügel im westlichen
Fergana-Becken, Tadžikistan. AVA-Materialen. Band 16. München, 1986.
184. Liversage, D. The Spread of Food Production into India — Some Questions
of Interpretation. In: South Asian Archaeology. Papers from the Eighth
International Conference of South Asian Archaeologists in Western Europe,
held at Moesgaard Museum, Denmark, 1–5 July 1985, 292–295.
185. Liversage, D. South Asian Radiocarbon Datings; Calibration and Computer
Graphics. In: Bulletin of the Indo-Pacific Prehistory Association, No 10 1991.
Papers from the 14th IPPA Congress, Yogyakarta 1990, 198–205.
186. Lubotsky, A. The Indo-Iranian Substratum. In: Early Contacts between
Uralic and Indo-European: Linguistic and Archaeological Considerations.
Pa­pers presented at an international symposium held at the Tvärminne Re­
search Station of the University of Helsinki 8–10 January, 1999. Edited by
Chris­tian Carpelan, Asko Parpola and Petteri Koskikallio. Helsinki, 2001,
301–317.

228
187. Ludwig, A., Pruvost, M., Reissmann M., Benecke, N., Brockmann, G. A.,
Castaños,  P., Cieslak,  M., Lippold,  S., Llorente,  L., Malaspinas,  A.,
Slatkin, M., Hofreiter, M. Coat Color Variation at the Beginning of Horse
Domestication. In: Science, vol. 324, 24 April 2009, 485.
188. Lyonnet, B. The Problem of the Frontiers between Bactria and Sogdiana:
An Old Discussion and New Data. In: South Asian Archaeology 1991.
Proceedings of the Eleventh International Conference of the Association
of South Asian Archaeologists in Western Europe, held in Berlin 1–5 July
1991, Stuttgart 1993, 195–208.
189. Lyonnet, B. Sarazm (Tadjikistan) céramiques (Chalcolithique et Bronze
Ancien). Avec la collaboration de A.  Isakov et la participation de
N. Avanessova. MDAFA. Tome VII. Paris, 1996.
190. Mahfroozi, A., Piller, C. K. First preliminary report on the joint Iranian-
German excavations at Gohar Tappe, Māzandarān, Iran. In: Archäologische
Mitteilungen aus Iran und Turan. Band 41, 2009, 177–209.
191. Mair,  V. H. The  Horse in Late Prehistoric China: Wresting Culture
and Control from the ‘Barbarians’. In: Prehistoric steppe adaptation
and the horse. Edited by M. Levine, C. Renfrew & K. Boyle. McDonald
Institute Monographs. Cambridge, 2003, 163–187.
192. Mair, V. H. Genes, Geography, and Glottochronology: The Tarim Basin dur-
ing Late Prehistory and History. In: Proceedings of the Sixteenth Annual
UCLA Indo-European Conference, Los Angeles November 5–6, 2004.
Journal of Indo-European Monograph Series, No 50. Edited by: Karlene
Jones-Bley, Martin E. Huld, Angela Della Volpe, Miriam Robbins Dexter.
Institute for the Study of Man. Washington, 2005, 1–46.
193. Majidzadeh, Y. An Early Prehistoric Coppersmith Workshop at Tepe Ghab­
ristan. In: Akten des VII. Internationalen Kongresses für Iranische Kunst
und Archäologie. München 7.-10. September 1976. Berlin, 1979, 82–92.
194. Majidzadeh, Y. Jiroft the Earliest Oriental Civilization. Tehran, 2003.
195. Makkay, J. A Neolithic Model of Indo-European Prehistory. In: JIES 20,
Nos. 3 & 4 (Fall/Winter 1992), 193–238.
196. Makkay, J. Origins of the Proto-Greeks and Proto-Anatolians from a com-
mon perspective. Budapest, 2003.
197. Mallory, J. Review of Susan Nacev Skomal & Edgar C. Polomé (ed.). Proto-
Indo-European: the archaeology of a linguistic problem: essays in honor
of Marija Gimbutas. Washington 1987. In: Antiquity, vol. 62, number 234,
March 1988, 177–178.
198. Mallory, J. P. In Search of the Indo-Europeans. Language, Archaeology
and Myth. London, 1989.
199. Mallory, J. P. Social Structure in the Pontic-Caspian Eneolithic: A Pre­li­
minary Review. In: JIES, vol. 18, Nos. 1 & 2, (Spring/Summer 1990), 15–57.
200. Mallory, J. P. The Indo-European Homeland Problem: a Matter of Time.
In: The Indo-Europeanization of Northern Europe. Papers Presented at
the International Conference held at the University of Vilnius, Lithuania,
September 1–7, 1994. Edited by K. Jones-Bley and M. E. Huld. JIES, № 17,
Washington, 1996, 1–22.
201. Mallory, J. P. The homelands of the Indo-Europeans. In: Archaeology
and Language I. Theoretical and methodological orientations. Edited by
R. Blench and M. Spriggs. London and New York, 1997, 93–121.
202. Mallory, J. P. Some Aspects of Indo-European Agriculture. In: Studies in
Honor of Jaan Puhvel: Part One. Ancient Languages and Philology. Edited

 229
 by D. Disterheft, M. Huld and J. Greppin. Washington, 1997a, 221–240.
203. Mallory, J. P. and Adams, D. Q. Encyclopedia of Indo-European Culture.
Chicago and London, 1997.
204. Mallory, J. P. and Adams, D. Q. The Oxford Introduction to Proto-Indo-
European and the Proto-Indo-European World. Oxford, New York, 2006.
205. Mallory,  J. P. and  Mair,  V. H. The  Tarim Mummies. Ancient China
and the Mystery of the Earliest Peoples from the West. London, 2000.
206. Masson, V. M. Seals of a Proto-Indian Type from Altyn-depe. In: The Bronze
Age Civilization of Central Asia: Recent Soviet Discoveries. Edited with
an introduction by Ph. L. Kohl, afterword by C. C. Lamberg-Karlovsky.
New York, 1981, 149–162.
207. Masson, V. M. Cultures of the Steppe Bronze Age and Urban Civilizations
in the South of Central Asia. In: Complex Societies of Central Eurasia
from the 3rd to the 1st Millenium BC. Vol. II. Edited by K. Jones-Bley
and D. G. Zdanovich. JIES, 46, 2002, 547–557.
208. Masson,  V. M. &  Sarianidi,  V. I. Central Asia: Turkmenia Before
the Achaemenids. London, 1972.
209. Matyushin,  G. The  Mesolithic and  Neolithic in the  southern Urals
and Central Asia. In: Hunters in transition: Mesolithic societies of tem-
perate Eurasia and their transition to farming. Edited by Marek Zvelebil.
Cambridge University Press 1986, 133–166.
210. Matyushin,  G. Problems of Inhabiting Central Eurasia: Mesolithic–
Eneolithic Exploitation of the Central Eurasian Steppes. In: Prehistoric
steppe adaptation and  the  horse. Edited by M.  Levine, C.  Renfrew
& K. Boyle. McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2003, 367–393.
211. Ma Yong and Wang Binghua. The culture of the Xinjiang region. In:
History of civilizations of Central Asia. Vol. II. The development of seden-
tary and nomadic civilizations: 700 B. C. to A. D. 250. UNESCO Publishing,
1996, 209–246.
212. McCown, D. E. The Comparative Stratigraphy of Early Iran. Studies in
Ancient Oriental Civilization, № 23. Chicago, 1942.
213. Mei, Jianjun. Copper and  Bronze Metallurgy in Late Prehistoric
Xinjiang. Its cultural context and relationship with neighbouring regions.
BAR International Series 865. 2000.
214. Mei, Jianjun & Shell, C. The existence of Andronovo cultural influence in
Xinjiang during the 2nd millennium BC. In: Antiquity 73 (1999), 570–578.
215. Mei, Jianjun & Shell, C. The Iron Age Cultures in Xinjiang and their Steppe
Connections. In: Ancient interactions: east and west in Eurasia. Edited
by K. Boyle, C. Renfrew & M. Levine. McDonald Institute Monographs.
Cambridge, 2002, 213–234.
216. Meid, W. Der mythologische Hintergrund der irischen Sage. In: Varia on
the Indo-European Past: Papers in Memory of Marija Gimbutas. Edited
by M. R. Dexterand E. C. Polomé. JIES 19. Washington, 1997, 247–257.
217. Meillet, A. Les gutturals et le tokharien. In: Germanen und Indogermanen:
Volkstum, Sprache, Heimat, Kultur. Festschrift für Herman Hirt. Band 2.
Heidelberg, 1936, 225–226.
218. Mellaart, J. The End of the Early Bronze Age in Anatolia and the Aegean.
In: American Journal of Archaeology, vol. 62, 1958, 9–33.
219. Mellaart, J. The Neolithic of the Near East. London, 1975.
220. Mellaart, J. Anatolia and the Indo-Europeans. In: JIES, vol. 9, Nos. 1 & 2,
(Spring/Summer 1981), 135–149.

230
221. Menghin,  O. Zur  Steinzeit Ostasiens. In: Festschrift Publication
D’Hommage offerte au P. W. Schmidt. Wien (Vienne), 1928, 908–942.
222. Müller-Karpe, H. Tepe Hissar: Neolithische und kupferzeitliche Siedlung
in Nordostiran. Nach den Arbeiten von E. F. Schmidt dargestellt von Paul
Yule. Materialien zur Allgemeinen und Vergleichenden Archäologie. Band
14. München, 1982.
223. Muscarella, O. W. The Chronology and Culture of Sé Girdan: Phase III. In:
Ancient Civilizations from Scythia to Siberia 9, 1–2, Leiden, 2003, 117–131.
224. Muscarella, O. W. Jiroft and «Jiroft-Aratta». A Review Article of Yousef
Madjidzadeh, Jiroft: The Earliest Oriental Civilization. In: BAI 15 (2004),
173–198.
225. Narain, A. K. On the «First» Indo-Europeans: The Tokharian-Yuezhi
and their Chinese homeland. Papers on Inner Asia, No. 2. Bloomington,
Indiana, 1987.
226. Neustupný, E. F. Contributions to the Eneolithic Period in Poland. In:
L’Europe à la fin de l’âge de la pierre. Actes du Symposium consacré
aux problèmes du Néolithique européen, Prague–Liblice–Brno, 5–12 oc-
tobre 1959. Praha, 1961, 441–457.
227. Neustupný, E. Book Review of Colin Renfrew’s Archaeology and Language.
The  Puzzle of Indo-European Origins. London, 1987. In: Current
Anthropology. Vol. 29, No. 3, June 1988, 456–458.
228. Nichols, J. The epicentre of the Indo-European linguistic spread. In:
Archaeology and Language I. Theoretical and methodological orientations.
Edited by R. Blench and M. Spriggs. London and New York, 1997, 122–148.
229. Nichols, J. The Eurasien spread zone and the Indo-European dispersal.
In: Archaeology and Language II. Correlating archaeological and linguis-
tic hypotheses. Edited by Roger Blench and Matthew Spriggs. London
& New York, 1998, 220–266.
230. Nocandeh, J. The Metal Vessels of the Gorgan Plain: «The Bazgir Hoard».
In: 4th International Congress on the Archaeology of the Ancient Near East
(ICAANE), 29 March – 3 April 2004. Abstracts. Berlin, 2004, 109.
231. O’Connel, T., Levine, M. & Hedges, R. The Importance of Fish in the Diet of
Central Eurasian Peoples from the Mesolithic to the Early Iron Age. In: Pre­
historic steppe adaptation and the horse. Edited by M. Levine, C. Renfrew
& K. Boyle. McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2003, 253–268.
232. Olkhovskiy, V. S. Ancient Sanctuaries of the Aral and Caspian Regions. A
Re­const­ruction of their History. In: Kurgans, Ritual Sites, and Settlements
Eura­sian Bronze and Iron Age. Edited by J. Davis-Kimball, E. M. Murphy,
L. Korya­kova and L. T. Yablonsky. BAR International Series 890, Oxford,
2000, 33–42.
233. Olmsted,  G. Archaeology, Social Evolution, and  the  Spread of Indo-
European Languages and Cultures. In: Miscellanea Indo-Europea. Edited
by E. C. Polomé. JIES, № 33. Washington, 1999, 75–116.
234. Özfirat, A. Pre-Classical survey in Eastern Turkey. Sixth preliminary re-
port: Lake Van Basin and Mt. Ağri region. In: Archäologische Mitteilungen
aus Iran und Turan. Band 41, 2009, 211–232.
235. Paliga, S. Proto-Indo-European, Pre-Indo-European, Old European:
Archaeological Evidence and Linguistic Investigation. In: JIES, vol. 17,
Nos. 3 & 4, (Fall/Winter 1989), 309–334.
236. Pare, C. Bronze and the Bronze Age. In: Metals Make the World Go Round.
The Supply and Circulation of Metals in Bronze Age Europe. Proceedings

 231
 of a conference held at the University of Birmingham in June 1997. Edited
by C. F. E. Pare. Oxford, 2000, 1–38.
237. Parpola, A. Margiana and the Aryan Problem. In: Information Bulletin of
the International Association for the Study of the Cultures of Central Asia.
Issue 19. Moscow, 1993, 41–62.
238. Parpola, A. The Nāsatyas, the Chariot and Proto–Aryan Religion. In:
Journal of Indological Studies, Nos. 16 & 17 (2004–2005), 1–63.
239. Parpola, A. Study of the Indus Script. Paper read at the 50th ICES Session
on 19 May 2005 in Tokyo, 28–66.
240. Parzinger, H. Choresmien zwischen Džanbas und Tagisken Probleme der
Bronzezeit südlich des Aral-Sees. In: Χρόνος. Beiträge zur prähistorischen
Archäologie Zwischen Nord- und Südosteuropa. Marburg 1997, 125–141.
241. Parzinger, H. Das Zinn in der Bronzezeit Eurasiens. In: Anschnitt 15 2002,
159–177.
242. Parzinger, H. Die frühen Völker Eurasiens. Vom Neolithikum bis zum
Mittelalter. München, 2006.
243. Parzinger, H. und Boroffka, N. Das Zinn der Bronzezeit in Mittelasien I.
Die siedlungsarchäologischen Forschungen im Umfeld der Zinnlagerstatten.
Archäologie in Iran und Turan. Band 5. Mainz am Rhein, 2003.
244. Perkins, A. L. The Comparative Archaeology of Early Mesopotamia. Studies
in Ancient Oriental Civilization, № 25. Chicago, 1949.
245. Piankov, I. V. The Tochari — who are they? In: Anabasis. Studia Classica et
Orientalia, (2010), 97–106.
246. Piggott, S. Wagon, Chariot and Carriage. Symbol and Status in the History
of Transport. London, 1992.
247. Pinault, G.-J. Tokharien B ārtar: une designation de la frontière. In:
Archaeolingua, vol. 10. Studia Celtica et Indogermanica. Edited by E. Jerem
and W. Meid. Budapest, 1999, 315–324.
248. Pinault, G.-J. Tocharian and Indo-Iranian: relations between two linguistic
areas. In: Indo-Iranian Languages and Peoples. Proceedings of the British
Academy, 116. Edited by Nicholas Sims-Williams. Oxford, 2002, 243–284.
249. Polomé, E. C. Germanic and Regional Indo-European (Lexicography and
Culture). In: Indo-European and Indo-Europeans. Papers Presented at the
Third Indo-European Conference at the University of Pennsylvania. Edited
by G. Cardona, H. M. Hoenigswald and A. Senn. Philadelphia, 1970, 55–72.
250. Polomé, E. C. The Indo-Europeanization of Northern Europe: The Linguistic
Evidence. In: JIES, vol. 18, Nos. 3 & 4, (Fall/Winter 1990), 331–338.
251. Polomé,  E. C. Types of Linguistic Evidence for  Early Contact: Indo-
Europeans and Non-Indo-Europeans. In: When Worlds Collide: The Indo-
Europeans and the Pre-Indo-Europeans. The Rockefeller Foundation’s
Bellagio Study and Conference Center Lake Como, Italy (February 8–13,
1988). Presented by: T. L.  Markey &  John A. C.  Greppin. Ann  Arbor,
Michigan, 1990a, 267–289.
252. Polomé, E. C. Animals in IE Cult and Religion. In: Varia on the Indo-
European Past: Papers in Memory of Marija Gimbutas. Edited by
M. R. Dexterand E. C. Polomé. JIES 19. Washington, 1997, 258–265.
253. Potekhina, I. D. South-eastern influences on the formation of the Mesolithic
to early Eneolithic populations of the North Pontic region: the evidence
from anthropology. In: Baltic-Pontic Studies, vol. 5. Edited by A. Kośko.
Poznań 1998, 226–231.
254. Potemkina, T. M. The Trans-Ural Eneolithic Sanctuaries with Astronomical

232
 Reference Points in a System of Similar Eurasian Models. In: Complex
Societies of Central Eurasia from the 3rd to the 1st Millenium BC. Vol. I.
Edited by K. Jones-Bley and D. G. Zdanovich. JIES, 46, 2002, 269–282.
255. Potts, T. F. Patterns of trade in third-millennium BC Mesopotamia and Iran.
In: World Archaeology, vol. 24, No. 3, February 1993, 379–402.
256. Potts, T. F. Mesopotamia and the East. An Archaeological and Historical
Study of Foreign Relations ca. 3400–2000 BC. Oxford, 1994.
257. Potts, T. F. Bactrian Camels and Bactrian-Dromedary Hybrids. In: The Silk
Road, 3.1, 2005.
258. Pulleyblank, E. G. Chinese and Indo-Europeans. In: Journal of the Royal
Asiatic Society of Great Britain and Ireland 1–2. London, 1966, 9–39.
259. Pulleyblank, E. G. Prehistoric East-West Contacts Across Eurasia. In:
Pacific Affairs, 47:4 (1974/1975: Winter), 500–508.
260. Pulleyblank,  E. G. The  Chinese and  Their Neighbors in Prehistoric
and Early Historic Times. In: The Origins of Chinese Civilization. Edited
by D. N. Keightley. Berkeley/Los Angeles, 1983, 411–466.
261. Pulleyblank, E. G. Why Tocharians? In: JIES, vol. 23, Nos. 3 & 4 (Fall/
Winter 1995), 415–430.
262. Pulleyblank, E. G. Early Contacts between Indo-Europeans and Chinese.
In: Inter­national Review of Chinese Linguistics 1, no. 1. Amsterdam, 1996,
1–24.
263. Pulleyblank, E. G. Central Asia at the Dawn of History. In: Journal of
Chinese Linguistics 27. Berkeley, 1999, 146–174.
264. Pustovoytov, K. Soils and Soil Sediments at Göbekli Tepe, Southeastern
Turkey: A Preliminary Report. In: Geoarchaeology: An International
Journal, Volume 21, Number 7, October 2006, 699–719.
265. Pumpelly, R. W. Explorations in Turkestan: Expedition of 1904. Prehistoric
Civilizations of Anau: Origins, Growth, and Influence of Environment. In
two volumes. Washington, 1908.
266. Ranov, V. A. De l’ancien et du neuf dans l’étude du Mésolithique en Asie
moyenne. In: Paléorient, vol. 29/1, 2003, 157–166.
267. Rassamakin, Y. Y. Aspects of Pontic Steppe Development (4550–3000 BC)
in the Light of the New Cultural-chronological Model. In: Ancient interac-
tions: east and west in Eurasia. Edited by K. Boyle, C. Renfrew & M. Levine.
McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2002, 49–73.
268. Raulwing,  P. Neuere Forschungen zum  Kikkuli-Text. Eine kleine
Bestandsaufnahme trainingsinhaltlicher Interpretationen zu CTH 284
vier Jahrzehnte nach A.  Kammenhubers Hippologia Hethitica. In:
Archaeolingua, vol. 10. Studia Celtica et Indogermanica. Edited by E. Jerem
and W. Meid. Budapest, 1999, 351–364.
269. Raulwing,  P. Horses, Chariots and  Indo-Europeans. Foundations
and Methods of Chariotry Research from the Viewpoint of Comparative
Indo-European Linguistics. Budapest, 2000.
270. Redlich, A. Studien zum Neolithikum Mittelasiens. Antiquitas. Reihe 3.
Frühgeschichte, zur klass. u. provinzial-röm. Archäologie u. zur Geschichte
d. Altertums; Band 2. Bonn, 1982.
271. Renfrew, C. Book Review of Archaeology and Language. The Puzzle of
Indo-European Origins. London, 1987. In: Current Anthropology. Vol. 29,
No. 3, June 1988, 437–441; 463–468.
272. Renfrew, C. On Archaeology and Language: Reply to Barker. In: Current
Anthropology. Vol. 30, No. 1, February 1989, 77–78.

 233
273. Renfrew, C. Archaeology and Linguistics: Some Preliminary Issues. In:
When Worlds Collide: The Indo-Europeans and the Pre-Indo-Europeans.
The Rockefeller Foundation’s Bellagio Study and Conference Center Lake
Como, Italy (February 8–13, 1988). Presented by: T. L. Markey & John
A. C. Greppin. Ann Arbor, Michigan, 1990, 15–24.
274. Renfrew, C. Archaeology, genetics and linguistic diversity. In: Man, vol. 27,
1992, 445–478.
275. Renfrew,  C. World linguistic diversity and  farming dispersals. In:
Archaeology and Language I. Theoretical and methodological orientations.
Edited by R. Blench and M. Spriggs. London and New York, 1997, 82–90.
276. Renfrew, C. The Tarim Basin, Tocharian, and Indo-European origins:
A View from the West. In: The Bronze Age and Early Iron Age Peoples
of Eastern Central Asia. Vol. 1. Edited by V. H. Mair. Philadelphia, 1998,
202–211.
277. Renfrew, C. 10,000 or 5000 years ago? — Questions of time depth. In: Time
Depth in Historical Linguistic, vol. 2. Edited by C. Renfrew, A. McMahon
& L. Trask. McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2000, 413–439.
278. Renfrew, C. Pastoralism and Interaction: Some Introductory Questions.
In: Ancient interactions: east and west in Eurasia. Edited by K. Boyle,
C. Renfrew & M. Levine. McDonald Institute Monographs. Cambridge,
2002, 1–10.
279. Renfrew,  C. The  Indo-European Problem and  the  Exploitation of
the Eurasian Steppes: Questions of Time Depth. In: Complex Societies
of Central Eurasia from the 3rd to the 1st Millenium BC. Vol. I. Edited by
K. Jones-Bley and D. G. Zdanovich. JIES, 46, 2002a, 3–20.
280. Renfrew, C. Time Depth, Convergence Theory, and Innovation in Proto-
Indo-European: ‘Old Europe’ as a PIE Linguistic Area. In: Languages in
Prehistoric Europe. Edited by A. Bammesberger and T. Vennemann in
Collaboration with M. Bieswanger and J. Grzega. Heidelberg, 2003, 17–48.
281. Richards, M., Macaulay, V. & Bandelt, H.-J. Analyzing Genetic Data in
a Model-based Framework: Inferences about European Prehistory. In: Exa­
mining the farming / language dispersal hypothesis. Edited by P. Bellwood
& C. Renfrew. McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2002, 459–466.
282. Rimantienė, R. and Česnys, G. The Pan-European Corded Ware Horizon
(A-Horizon) and the Pamarių (Baltic Coastal) Culture. In: The Indo-Euro­
pea­nization of Northern Europe. Papers Presented at the International
Con­ference held at the University of Vilnius, Lithuania, September 1–7,
1994. Edited by K. Jones-Bley and M. E. Huld. JIES, № 17, Washington,
1996, 48–53.
283. Rostunov, V. L., Ljachov, S., Reinhold, S. Cmi — Eine Freilandfundstelle des
Spätmesolitikums und Frühneolithikums in Nordossetien (Nordkaukasus).
In: Archäologische Mitteilungen aus Iran und Turan. Band 41, 2009, 47–74.
284. Salvatori, S. Oxus civilization cultural variability in the light of its rela-
tions with surrounding regions: the Middle Bronze Age. In: У истоков
цивилизации. Сборник статей к  75-летию Виктора Ивановича
Сарианиди. М., 2004, 92–101.
285. Sarianidi, V. I. New Finds in Bactria and Indo-Iranian Connections. In:
South Asian Archaeology 1977. Papers from the Fourth International
Conference of the Association of South Asian Archaeologists in Western
Europe, held in the Instituto Universitario Orientale, Naples 1979, 643–659.
286. Sarianidi, V. I. Margiana in the Ancient Orient. In: Information Bulletin of

234
 the International Association for the Study of the Cultures of Central Asia.
Issue 19. Moscow, 1993, 5–28.
287. Scardigli, P. Bemerkungen zum Stammesnamen «Goten». In: Archaeolingua,
vol. 10. Studia Celtica et Indogermanica. Edited by E. Jerem and W. Meid.
Budapest, 1999, 409–411.
288. Scarre, C. Pioneer Farmers? The Neolithic Transition in Western Europe.
In: Examining the farming / language dispersal hypothesis. Edited by
P. Bellwood & C. Renfrew. McDonald Institute Monographs. Cambridge,
2002, 395–407.
289. Schmidt, K. H. The Postulated Pre-Indo-European Substrates in Insular
Celtic and Tocharian. In: When Worlds Collide: The Indo-Europeans
and the Pre-Indo-Europeans. The Rockefeller Foundation’s Bellagio Study
and Conference Center Lake Como, Italy (February 8–13, 1988). Presented
by: T. L. Markey & John A. C. Greppin. Ann Arbor, Michigan, 1990, 179–202.
290. Schmidt, K. Göbekli Tepe, Southeastern Turkey. A Preliminary Report on
the 1995–1999 Excavations. In: Paléorient, vol. 26/1, 2000, 45–54.
291. Sevin, V. Who were the naked warriors of Hakkari? In: Archäologische
Mitteilungen aus Iran und Turan. Band 37, 2005, 163–166.
292. Shaffer, J. G. The Later Prehistoric Periods. In: The Archaeology of Af­gha­
nistan (from earliest times to the Timurid period). Edited by F. R. Allchin
and Norman Hammond. London–New York–San Francisco, 1978, 71–186.
293. Sherratt, A. Book Review of Colin Renfrew’s Archaeology and Language.
The  Puzzle of Indo-European Origins. London, 1987. In: Current
Anthropology. Vol. 29, No. 3, June 1988, 458–463.
294. Sherratt, A. Review of J. P. Mallory, In Search of the Indo-Europeans;
Language, Archaeology and Myth. London, 1989. In: Journal of Field
Archaeology, vol. 17, number 1, Spring 1990, 89–93.
295. Sherratt, A. Echoes of the Big Bag: The Historical Context of Language
Dispersal. In: Proceedings of the Tenth Annual UCLA Indo-European
Conference (Los Angeles, 1998). Edited by K. Jones-Bley, M. E. Huld,
A. Della Volpe, and M. R. Dexter. Washington, 1999, 261–289.
296. Sherratt, A. The Horse and the Wheel: the Dialectics of Change in the
Circum-Pontic Region and Adjacent Areas, 4500–1500 BC. In: Prehistoric
steppe adaptation and  the  horse. Edited by M.  Levine, C.  Renfrew
& K. Boyle. McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2003, 233–252.
297. Sherratt, A. & Sherratt, S. The archaeology of Indo-European: an alterna-
tive view. In: Antiquity, vol. 62, number 236, September 1988, 584–595.
298. Shnirelman,  V. A. The  Emergence of a  Food-Producing Economy in
the Steppe and Forest-Steppe Zones of Eastern Europe. In: JIES, vol. 20,
Nos. 1 & 2, (Spring/Summer 1992), 123–143.
299. Širinov, T. Š. Die frühurbane Kultur der Bronzezeit im südlichen Mittelasien.
Berlin, 2003.
300. Skakun, N. N. Flint Arrowheads from the Bronze Age Settlement of Altyn
Depe, Southern Turkmenia: Form and Uses. In: Paléorient, vol. 29/1, 2003,
147–156.
301. Stacul, G. Review of Mallory, J. P. In Search of the Indo-Europeans. Lan­
guage, Archaeology and Myth. In: East and West, vol. 39, nos. 1–4 (De­
cember 1989), 317–318.
302. Stark, S. Die Alttürkenzeit in Mittel- und Zentralasien. Archäologische
und historische Studien. Nomaden und Sesshafte 6. Wiesbaden, 2008.
303. Starostin, S. Comparative-historical linguistics and lexicostatistics. In:

 235
 Time Depth in Historical Linguistics, vol. 1. Edited by C. Renfrew, A. Mc­
Ma­hon & L. Trask. McDonald Institute Monographs. Cambridge, 2000,
223–259.
304. Stein, A., K. C. I. E. Innermost Asia. Detailed Report of Explorations in
Central Asia, Kan-su and Eastern Īrān. Vol. I–II — texts, III–IV — plates
and planes, V — maps. Cosmo Publications, New Delhi – India, 1981.
305. Steinkeller,  P. New  light on Marhaši and  its  contacts with Makkan
and Babylonia. In: Journal of Magan Studies 1, 2007, 1–17.
306. Szymczak, K., Khudzhanazarov, M., Fontugne, M., Michniak, R. 14C dat-
ing of Ayakagytma the site, neolithic settlement in South-Eastern Kyzyl-
Kums, Uzbekistan. In. ИМКУ. Вып. 34. Самарканд, 2004, 26–31.
307. Szymczak, K., Khudzhanazarov, M. Exploring the Neolithic of the Kyzyl-
Kums. Ayakagytma ‘The Site’ and other collections. Warsaw, 2006.
308. Tarasov, P., Jin, Guiyun, Wagner, M. Mid-Holocene environmental and hu-
man dynamics in northeastern China reconstructed from pollen and ar-
chaeological data. In: Palaeogeography, Palaeoclimatology, Palaeoecology
241 (2006), 284–300.
309. Tarn, W. W. The Greeks in Bactria & India. Revised 3rd Edition. A New Pre­
fa­ce and bibliography by Frank Lee Holt, Prof. of Ancient History, Uni­ver­
sity of Houston (1985). With additional bibliography by M. C. J. Miller (1997).
Chicago, Illinois, 1997.
310. Telegin, D. Y. (with reply by D. W. Anthony). On the Yamna Culture. In:
Current Anthropology. Vol. 28, No. 3, June 1987, 357–358.
311. Telegin, D. Y., Pustovalov, S. Z., Kovalyuk, N. N. Relative and absolute
chronology of Yamnaya and Catacomb monuments: the issue of co-exist-
ence. In: The Foundations of radiocarbon chronology of cultures between
the Vistula and Dnieper: 4000–1000 BC. Baltic-Pontic Studies, vol. 12.
Edited by A. Koško and V. I. Klochko. Poznań 2003, 132–184.
312. Teufer, M. Kulturkontakte zwischen Sogdien und Baktrien am Beginn
der  Spätbronzezeit. Dargestellt am Grab von  Zardča Chalifa. In:
Mitteilungen der Berliner Gesselschaft für Anthropologie, Ethnologie
und Urgeschichte, Band 24, 2003, 121–140.
313. Thapar, B. K. The Archeological Remains of the Aryans in North-Western
India. In: Ethnic Problems of the History of Central Asia in the Early Period
(Second Millenium B. C.). Moscow, 1981, 295–300.
314. Thomas, H. L. New Evidence for Dating the Indo-European Dispersal in
Europe. In: Indo-European and Indo-Europeans: Papers Presented at
the Third Indo-European Conference at the University of Pennsylvania.
Edited by George Cardona, Henry M. Hoenigswald and Alfred Senn.
Philadelphia, 1970, 199–215.
315. Thomas,  H. L. Archaeological Evidence for  the  Migrations of Indo-
Europeans. In: The Indo-Europeans in the Fourth and Third Millenia.
Edited by Edgar C. Polomé. Ann Arbor, Karoma, 1982, 61–86.
316. Thomas, H. L. The Indo-European Problem: Complexities of the Archaeo­
logical Evidence. In: JIES, vol. 20, Nos. 1 & 2, (Spring/Summer 1992), 1–29.
317. Thornton, C. P. Of brass and bronze in prehistoric Southwest Asia. In: Susan
La Niece, Duncan Hook, Paul Craddock (Hrsg.). Metals and mines. Studies
in archaeometallurgy. Selected papers from the conference «Metallurgy: A
Touchstone for Cross-cultural Interaction» held at the British Museum 28–
30 April 2005 to celebrate the career of Paul Craddock during his 40 years
at the British Museum. London, 2007, 123–135.

236
318. Tosi,  M. The  Proto-urban Cultures of Eastern Iran and  the  Indus
Civilization. Notes and Suggestions for a Spatio-temporal Frame to Study
the Early Relations between India and Iran. In: South Asian Archaeology
1977. Papers from the Fourth International Conference of the Association
of South Asian Archaeologists in Western Europe, held in the Instituto
Universitario Orientale, Naples 1979, 149–171.
319. Tosi,  M. The  Relevance of Prehistoric Non-farming Economies in
the Formative Process of the Central Asian Civilizations. In: Journal of
Central Asia, vol. VI Number 1, July 1983, 1–28.
320. Tosi, M. & Piperno, M. The Graveyard of Šahr-e Sūxteh (A presentation
of the 1972 and 1973 campaigns). In: Proceedings of the III rd Annual
Symposium on Archaeological Research in Iran, 2nd–7 th November 1974.
Tehran 1975, 121–141.
321. Tovar, A. The Basque Language and the Indo-European Spread to the West.
In: Indo-European and Indo-Europeans. Papers Presented at the Third
Indo-European Conference at the University of Pennsylvania. Edited by
G. Cardona, H. M. Hoenigswald and A. Senn. Philadelphia, 1970, 267–278.
322. Tuck, A. Singing the Rug: Patterned Textiles and the Origins of Indo-
European Metrical Poetry. In: American Journal of Archaeology, volume
110, No. 4, October 2006, 539–550.
323. Tyborowski, W. Mesopotamia, Anatolia and the Circumpontic region in
the Early Bronze Age. In: Fluted maces in the system of long-distance
exchange trails of the Bronze Age: 2350–800 BC. Baltic-Pontic Studies,
vol. 11. Edited by A. Koško. Poznań 2002, 82–98.
324. Validi, A. Zeki. Die Schwerter der Germanen, nach arabischen Berichten
des 9.–11. Jahrhunderts. In: Zeitschrifts der Deutschen morgenländischen
Gesselschaft (Leipzig). Bd. 90, H. 1, NF, Bd. 15, 1936, 19–37.
325. Van Driem, G. Neolithic correlates of ancient Tibeto-Burman migrations.
In: Archaeology and Language II. Correlating archaeological and linguis-
tic hypotheses. Edited by Roger Blench and Matthew Spriggs. London
& New York, 1998, 67–102.
326. Vanden Berghe, L. Fouilles au Lorestān la necropole de Dum Gar, Parčineh.
In: Proceedings of the III rd Annual Symposium on Archaeological
Research in Iran, 2nd–7 th November 1974. Tehran 1975, 45–62.
327. Vanstiphout, H. L. J. Problems in the «Matter of Aratta». In: Iraq, vol. XLV,
part 1, spring 1983. Papers of the  XXIX Rencontre Assyriologique
Internationale, London, 5–9 1982, 35–42.
328. Venco Ricciardi, R. Archaeological Survey in the Upper Atrek Valley
(Khorassan, Iran): Preliminary Report. In: Mesopotamia XV. Firenze, 1980,
51–72.
329. Vennemann,  T. Languages in prehistoric Europe north of the  Alps.
In: Languages in Prehistoric Europe. Edited by A.  Bammesberger
and T. Vennemann in Collaboration with M. Bieswanger and J. Grzega.
Heidelberg, 2003, 319–332.
330. Vidale, M. Technology and Decoration of Jaz I Painted Buff Ware Potts as
observed at Site M-999 (Murghab Delta, Turkmenistan). In: Proceedings
of the 5th Conference of the Societas Iranologica Europæa, held in Ravenna,
6–11 October 2003. Vol. I. Edited by A. Panaino & A. Piras. Milano, 2006,
293–303.
331. Villar, F. Indo-Européens et Pré-Indo-Européens dans la Péninsule Ibérique.
In: When Worlds Collide: The Indo-Europeans and the Pre-Indo-Europeans.

 237
 The Rockefeller Foundation’s Bellagio Study and Conference Center Lake
Como, Italy (February 8–13, 1988). Presented by: T. L. Markey & John
A. C. Greppin. Ann Arbor, Michigan, 1990, 363–401.
332. Villar, F. Genes and Languages in Europe and South-Western Asia during
the Mesolithic and Neolithic Periods. In: Quaderni di Semantica / a. XXVII,
n. 1–2, giugno–dicembre 2006, 449–487.
333. Vinogradova, N. Südtadžikistan in der Spätbronze- und Früheisenzeit. In:
Migration und Kulturtransfer: Der Wandel vorder- und zentralasiatischer
Kulturen im Umbruch vom 2. zum 1. Vorchristlichen Jahrtausend. Akten
des Internationalen Kolloquiums. Berlin, 23. Bis 26. November 1999. Bonn,
2001, 199–219.
334. Voigt, M. M. & Dyson Jr., R. H. The Chronology of Iran, ca. 8000–2000 B. C.
In: Ehrich R. (ed.), Chronologies in Old World Archaeology, vol. I. Chicago,
1992, 122–178.
335. Wagner,  M. Kayue  — ein  Fundkomplex des  2. Jahrtausends v.  Chr.
am Nordwestrand des  chinesischen Zentralreiches. In: Migration
und Kulturtransfer: Der Wandel vorder- und zentralasiatischer Kulturen
im Umbruch vom  2. zum  1. Vorchristlichen Jahrtausend. Akten
des Internationalen Kolloquiums. Berlin, 23. Bis 26. November 1999. Bonn,
2001, 37–56.
336. Wailes, B. (with reply by D. W. Anthony). On Indo-European Origins
and the Horse. In: Current Anthropology. Vol. 27, No. 5, December 1986,
516–517.
337. Ward, D. J. An Indo-European Mythological Theme in Germanic Tradition.
In: Indo-European and Indo-Europeans. Papers Presented at the Third
Indo-European Conference at the University of Pennsylvania. Edited by
G. Cardona, H. M. Hoenigswald and A. Senn. Philadelphia, 1970, 405–420.
338. Wei Ming Jia, P. and Betts, A. V. G. A re-analysis of the Qiemu’erqieke
(Shamirshak) cemeteries, Xinjiang, China. In: JIES, vol. 38, Nos. 3 & 4,
(fall–winter 2010), 275–317.
339. Werning, J. Xiaohe, Lopnur Zhen. Yanghai. Zagunluke. In: Ursprünge
der Seidenstraße. Herausgegeben von A. Wieczorek und C. Lind. Reiss–
Engelhorn–Museen Mannheim, 2007, 106–133; 150–173, 182–192.
340. Winkelmann, S. Betrachtungen zu einigen neuen Kult-Objekten im «in-
tercultural style» aus den Funden von Jiroft und dem Museum in Tabriz
sowie zum Becher von Karašam. In: Morgenländische Altertümer. Studien
aus dem Institut für Orientalische Archäologie und Kunst. Herausgegeben
von Markus Mode. Hallesche Beiträge zur Orientwissenschaft. Bd. 37.
Halle (Saale), 2004, 135–179.
341. Winn, S. M. M. Burial Evidence and the Kurgan Culture in Eastern Anatolia
c. 3000 B. C.: An Interpretation. In: JIES, vol. 9, Nos. 1 & 2, (Spring/
Summer 1981), 113–118.
342. Winter, W. A Linguistic Classification of ‘Tocharian’ B Texts. In: Journal
of the American Oriental Society, 75, 1955, 216–225.
343. Winter, W. Some Widespread Indo-European Titles. In: Indo-European
and Indo-Europeans. Papers Presented at the Third Indo-European
Conference at the University of Pennsylvania. Edited by G. Cardona,
H. M. Hoenigswald and A. Senn. Philadelphia, 1970, 49–54.
344. Wu, Yuhong. The Slave Hairstyle: Elamite and Other Foreign Hairstyles in
the 3rd and 2nd Millenia. In: Abstracts of the 4th International Congress of
the Archaeology of the Ancient Near East (ICAANE), 29 March – 3 April

238
 2004. Berlin, 2004. С. 73.
345. Wyatt, Jr., W. F. The Indo-Europeanization of Greece. In: Indo-European
and Indo-Europeans: Papers Presented at the Third Indo-European
Conference at the University of Pennsylvania. Edited by George Cardona,
Henry M. Hoenigswald and Alfred Senn. Philadelphia, 1970, 89–111.
346. Yan, Wenming. A discussion of the chalcolithic age in China. In: The begin­
nings of metallurgy in China. Edited by K. M. Linduff, H. Rubinand and Sun
Shuyun. Chinese Studies, vol. 11. The Edwin Mellen Press 2000, 99–115.
347. Yoshida, Yutaka. On the  Origin of the  Sogdian Surname Zhaowu
and Related Problems. In: Journal Asiatique 291. 1–2 (2003), 35–67.
348. Zeimal, E. V. The Kidarite kingdom in Central Asia. In: History of civiliza-
tions of Central Asia. Vol. III. The crossroads of civilizations: A. D. 250 to
750. Edited by B. A. Litvinsky. UNESCO Publishing, 1996, 119–133.
349. Zimmer, S. On Dating Proto-Indo-European: A Call for Honesty. In: JIES,
vol. 16, Nos. 3 & 4, (Fall/Winter 1988), 371–375.
350. Zimmer, S. The Investigation of Proto-Indo-European History: Methods,
Problems, Limitations. In: When Worlds Collide: The Indo-Europeans
and the Pre-Indo-Europeans. The Rockefeller Foundation’s Bellagio Study
and Conference Center Lake Como, Italy (February 8–13, 1988). Presented
by: T. L. Markey & John A. C. Greppin. Ann Arbor, Michigan, 1990, 311–344.
351. Zvelebil, M. Mesolithic societies and the transition to farming: problems of
time, scale and organization. In: Hunters in transition: Mesolithic socie-
ties of temperate Eurasia and their transition to farming. Edited by Marek
Zvelebil. Cambridge University Press 1986, 167–188.
352. Zvelebil, M. Demography and Dispersal of Early Farming Populations at
the Mesolithic–Neolithic Transition: Linguistic and Genetic Implications.
In: Examining the farming / language dispersal hypothesis. Edited by
P. Bellwood & C. Renfrew. McDonald Institute Monographs. Cambridge,
2002, 379–394.
353. Zvelebil, M. & Zvelebil, K. M. Agricultural transition and Indo-European
dispersals. In: Antiquity, vol. 62, number 236, September 1988, 574–583.
354. Zvelebil, M. and Zvelebil, K. V. Agricultural Transition, «Indo-European
Origins» and the Spread of Farming. In: When Worlds Collide: The Indo-
Europeans and the Pre-Indo-Europeans. The Rockefeller Foundation’s
Bellagio Study and Conference Center Lake Como, Italy (February 8–13,
1988). Presented by: T. L.  Markey &  John A. C.  Greppin. Ann  Arbor,
Michigan, 1990, 237–266.

 239
 Научное издание

Сверчков Леонид Михайлович

Тохары
ДРЕВНИЕ Индоевропейцы
в Центральной Азии

Издатель Арапов А. В.
Редактор Иванов И. И.
Верстка и дизайн Абиджанов К. М.

Подписано в печать 16 сентября 2011 г.

Ф ормат ###×##/##. Бу ма г а ме лов а н на я.
Тираж ### экз.

Издательство ООО «SMI-ASIA»
лицензия AI № 202 от 28.08.2011 г.
100000, Ташкент, пл. Х. Алимджана, 3б-2а, www.
smi-asia.uz

Отпечатано в типографии Mega Basim:

Baha Is Merkezi, Haramidere, Istanbul, Turkey.
www.mega.com.tr

ISBN 978-9943-17-048-3

© Сверчков Л. М., 2012

© SMI-ASIA, 2012
SMI-ASIA